В конце концов уставший от проделок ненасытного обжоры командир полка распорядился выгнать его прочь без выходного пособия. «Жрет много, а толку от него никакого!» — сказал полковник, махнув в сердцах рукой. И он был неправ. Толк от Жирабаса был. Нужно было только найти правильное применение его неординарным природным способностям.

Женское сердце доброе и отзывчивое. И этим умело пользовался большой знаток женской психологии, старый ловелас Чопик. Бабы сильно жалели косившего под убогого Жирабаса и кормили его словно на убой, а под эту лавочку и атаману с друзьями перепадало много всего съедобного. Удавалось разжиться и одеждой, и обувью, и деньгами, и выпивкой. Так, перебиваясь с хлеба на квас, с тушенки на самогон, Добрались наконец до Бородянска.

После ожесточенных зимних боев трижды переходивший из рук в руки город лежал в руинах. Все уцелевшие административные здания были заняты различными советскими и партийными учреждениями. Все склады и гаражи, все ангары и подвалы оказались переполнены людьми: всюду ютились переехавшие в них больницы, детские дома, школы и детские сады. Да Ермакову и не нужны были подвалы и гаражи. Свой анархический культурный центр он хотел разместить непременно в центре города на главной бородянской улице — Спиртолитическом проспекте. Анархисты проехали его из конца в конец. Из семи уцелевших на проспекте административных зданий одно занимал Облспиртсовет, другое — Губспиртчека, третье — Штаб Северо-Западного фронта. По одному зданию занимали губком и горком СПХП, а также Совспиртнадзор и Губспиртнархоз. Сюда анархисты даже не пробовали сунуться — у входа в каждое из семи учреждений дежурили усиленные наряды спиртармейцев и сотрудников Спиртчека.

Зато в самом конце проспекта, неподалеку от городского продовольственного рынка они обнаружили неплохо сохранившийся трехэтажный дом. Фасад его был сильно изуродован, крыша наполовину сгорела, и в стенах третьего этажа зияли в нескольких местах оставленные снарядами проломы, но в окнах красовались новенькие застекленные рамы, и большие двухстворчатые двери центрального входа манили к себе свежестругаными, свежевыкрашенными досками. А главное — никаких часовых на крыльце.

— Ну-ка, Калян, здесь тормозни! — приказал Чопик начинавшему подремывать за рулем водиле. И, выйдя из автобуса, вместе с Саньком вскарабкался вверх по крутым ступенькам. Хрустнули под ногами осколки разбитой вдребезги стеклянной таблички.

— «Бородянский кукольный театр», — разобрал батька на сложенном чьей-то заботливой рукой изрезанном длинными кривыми трещинами мозаичном панно. — Санек, ты театр любишь?

— Чего? — переспросил адъютант, отбросив в сторону окурок и смачно сплюнув на расколотую табличку. — He-а! Я видак больше уважаю. Про воров там, порнушку тоже.

— А я в кукольном в детстве часто бывал! — мечтательно парировал атаман, проходя из темного тесного тамбура в такой же темный, заставленный каким-то строительным мусором вестибюль. — Маманя водила, помню, летом особенно, на «Репку» вот, на «Снежную Королеву», еще чего-то. Потом в школе еще раза два-три с классом ходили. Ничего себе — интересно! С тех пор не бывал — какой, к лешему, театр!

Пройдя вестибюль, приятели попали в раздевалку — в дальнем углу тоскливо серели сдвинутые в кучу голые скелеты облупившихся металлических вешалок. Из раздевалки свернули в мрачный коридор, потом пошли на ощупь по скрипучему обшарпанному полу, перешагивая через разбросанные тут и там груды битого кирпича, дров, мятые ведра, рваные мешки с высыпавшимся песком, заглядывая в попадавшиеся на пути пустые полутемные комнаты. Нигде не было ни души. Только расставленные ровными рядами, застланные шерстяными солдатскими одеялами железные кровати, развешанная на стульях и тумбочках одежда и повисший в воздухе тошнотный кухонный запах указывали на то, что дом этот вовсе не необитаемый и что в нем живут люди. Пройдя коридор, уперлись в широкую ведущую на второй этаж лестницу.

— Тихо! — понизив голос, скомандовал Чопик, сделав шедшему сзади товарищу упреждающий знак рукой. — Слышишь?

В мрачной тишине полутемной лестничной клетки до притаившихся у стены анархистов отчетливо доносились звуки какого-то разговора.

— Ага! — подтвердил Санек, согласно кивнув головой. — Бабы. Двое или трое!

— Пошли, — шепнул ему командир и с маузером в руке поднялся крадучись на второй этаж. Там, на коридоре, возле завешенного длинным красного бархата занавесом дверного проема стояли, беседуя о чем-то вполголоса, две женщины. Одна пожилая, седовласая, в синей шерстяной кофте, черной плисовой юбке и стоптанных старомодных коричневых туфлях на низком толстом каблуке. Другая помоложе, в очках, с худым длинноносым бледным лицом, в длинном зеленом платье до пят.

— Виктория Николаевна, — доказывала очкастая своей пожилой собеседнице, — вы же понимаете — продуктов мало. Если сварить суп с тушенкой и с макаронами, то на второе ничего не останется. Почему нельзя сварить суп просто с капустой без мяса, а тушенку положить в макароны? Будет и первое, и второе. Почему нельзя?!

— Нельзя, Светочка, нельзя! — строго глядя на зеленую, отвечала пожилая дама, нервно кривя узкие желтые щелочки морщинистых губ.

— Дети должны быть накормлены. Вы завхоз, и обеспечение их полноценным питанием — ваша прямая обязанность. Нехватка продуктов не оправдание. Сходите в роно, в Спиртсовет, к военным, наконец! Кто-то же должен помочь! В чем они виноваты? Почему они должны умирать от голода?

Заметив приближавшихся к ним незнакомых мужчин, женщины прервали свой разговор.

— Здравствуйте, молодые люди! — сухо поприветствовала их седовласая дама. — Что вам угодно?

— Здрасьте! — развязно кивнул Чопик, наставив на старуху ствол своего маузера. — Мы это…

Увидев пистолет, пожилая женщина испуганно вскрикнула и, попятившись назад, прижалась спиной к дверному косяку, схватилась руками за край портьеры.

— Тихо, тетя! — строго шикнул на нее молодой человек, опуская ствол. — Не н-нада!

— Кто вы? По какому праву?! Как вы смеете? Здесь же дети! — затараторила порядком струхнувшая тетка. Но Ермаков решительно прервал ее: — Какие дети? Что ты несешь? Откуда?

— Дети! — подтвердила старуха, косясь на зажатый в руке у странного гостя маузер. — Сироты! Детдомовцы! Эвакуированные!

— А какого хрена в кукольном театре, я не понял? — Что, другого места нет или че? — наседая на дрожащую от страха тетку, прошипел ей в самое ухо придушенным баском атаман.

— Нет, вы не понимаете! — попыталась объяснить стоявшая тут же очкастая в зеленом. — Мы не местные. Дети маленькие, дома все разрушены, разместиться некуда, вот мы тут пока. Но вы не подумайте! Все по закону. У нас разрешение имеется. Согласно постановлению Облспиртсовета, подписанному товарищем Пробкиным.

— Да плевать мне на ваш Спиртсовет! — грубо ответил Чопик, поворачиваясь к отскочившей от него бледнолицей обладательнице длинного угреватого носа. — Что за дети? Много?

— Семьдесят два… человека… — ответила та, переходя на шепот, — сироты. Дети осужденных за преступления против советской спиртолитической власти врагов трудового народа и революции.

— Выродки, значит! — зло сплюнув сквозь зубы, резюмировал батька, мрачнея. — А мы анархисты-спиртпофигисты. Прибыли к вам из Курска согласно мандату председателя Конфедерации анархистов Центрального Нечерноземья товарища Питиева для пропаганды идей анархизма. И мы вас из этого здания выселяем! Здесь будет Бородянский анархический культурный центр. А ублюдки пусть валят на все четыре стороны!

— Но вы не понимаете! — принялась объяснять очкастая дама. — Это же просто дети! Просто дети! Ведь они не виноваты, что их родители — враги народа! Государство осудило их родителей за совершенные преступления, но оно же взяло на себя заботу о воспитании этих детей в духе спиртолитических идей, в духе любви к пьянству и алкоголизму, преданности Спиртолитической партии, ленинскому ЦК и лично великому вождю и учителю товарищу Губанову!