— При анархизме, — говорил Ермаков отчаянно размахивая над толпой зажатой в руке бескозыркой, — пить можно все и вся! Пить можно всем, без различия пола и возраста, невзирая на религиозные убеждения и медицинские противопоказания. Можно пить в поле и дома, в клубе и в школе, в больнице и на работе. И водки при анархизме будет хоть залейся, совершенно бесплатно, даром, на ха-ля-ву! А кто не хочет водки — вари самогон, пей сам, пои друзей и родных, меняйся на базаре на герыч и порнодиски. И никто тебе слова не скажет, а наоборот — будет от людей полная любовь и всяческое уважение!
Тут обычно наэлектризованная толпа взрывалась бурными рукоплесканиями и начинала одобрительно завывать сотнями пересохших глоток, скандируя: — Спирта! Спирта! Да здравствует анархия! Даешь пьяный беспредел!
Ободренный положительной реакцией слушателей, агитатор заканчивал митинг, предлагая незамедлительно перейти к практическому осуществлению своих теоретических установок, в данном отдельно взятом населенном пункте: разогнать сельскую администрацию, заменив ее мирским сходом и провести полную экспроприацию местных экспроприаторов.
Сразу же находились охотники поучаствовать в переделе собственности, составлялся список «врагов народа», и горящие жаждой мести тунеядцы и алкоголики отправлялись по адресам «бомбить мироедов» и «гасить контриков».
Впереди шагал Чопик: в своей неизменной матросской шапочке, в дырявой тельняшке, обмотанный пулеметными лентами, увешанный гранатами, с вороненым маузером в руке, с азартно горящими на суровом загорелом лице глазами, он производил сурьезное впечатление. За ним нестройной толпой поспешали пьяные, обдолбанные, вооруженные косами, вилами, топорами и дубьем добровольцы. С веселыми криками «Бей картавых!» и «Анархия — мать порядка!» — семенили босоногие деревенские мальчишки. С ухватами и сковородками наперевес торопились охочие до соседского добра, галдевшие без умолку бабы.
Выбивали двери, врывались в дома, пинками выгоняли на улицу ошалевших от неожиданности хозяев и начинали делить. Хватали все, что представляло хоть какую-нибудь ценность: брали холодильники и телевизоры, мебель и посуду, продукты питания и одежду; снимали двери, шифер, оконные рамы, выламывали паркет и сантехнику, вывозили на подводах кур, свиней, дрова, даже заготовленные на зиму сено и сваленный посреди огорода навоз. Из коровников выводили коров, разбирали по дворам лошадей, угоняли трактора и грузовики.
Закончив реквизицию, поджигали оставшиеся жалкие развалины и продолжали пьянствовать. Пили все, что горит; пили много и весело, напивались до блевни, до чертиков. Резали обобществленный скот, проигрывали в карты экспроприированные у мироедов деньги, вещи и драгоценности. Устраивали пьяные драки, портили баб и наводили ужас на население, устраивая по ночам беспорядочную стрельбу из автоматов, берданок и выкопанных по такому случаю из огородов сорокапяток. Когда подходил к концу дармовой самогон и не оставалось больше денег на продолжение веселья, Чопик со товарищи отправлялся дальше, оставив кого-нибудь из наиболее рьяных собутыльников председателем новоиспеченного Спиртсовета.
Поначалу восходящую звезду анархизма везде принимали с распростертыми объятиями. Приглашали на постой в лучшие дома, поили, кормили, парили в бане и угощали лучшей коноплей собственного производства. Но постепенно отношение к необузданному энтузиасту изменилось на противоположное. Причиной тому были безудержные ночные кутежи, сопровождавшиеся жестокими мордобоями, групповыми изнасилованиями, поджогами и осуществлявшимися под прикрытием выданного Питиевым мандата грабежами-экспроприациями, от которых страдали не только контрики, но и просто первые попавшиеся на пути рыскавших по улицам в поисках денег на опохмелку «анархистов» граждане.
Молва летела впереди старенького агитационного автобуса. И в Один прекрасный день Ермакова прогнали из деревни, после того как °н в конце митинга выступил с традиционным призывом к началу экспроприации и отстрелу всех врагов спивающегося сельского пролетариата. Потом его митинги перестали собирать тысячные толпы, и ему пришлось проповедовать по кабакам и притонам, в которых всегда находилось некоторое количество благодарных слушателей в лице местных бомжей и алкоголиков. Однако и этой аудитории батька лишился в самом скором времени. После нескольких попыток произвести самочинные, не одобренные «обчиством» реквизиции, его просто перестали пускать в деревни: предупрежденные о приближении анархистов крестьяне выставляли на дороге вооруженные заслоны и без разговоров заворачивали пытавшихся достучаться до их глухих ко всем призывам пьяных сердец агитаторов. Несколько раз их обстреливали из засады обиженные ими местные кулаки, а под конец им объявил войну главарь железногорской банды Бухого креста настоятель местного прихода отец Вливалий, невзлюбивший батьку за развернутую им антирелигиозную пропаганду и совершенное бомжами, по слухам, с его подачи, ограбление храма Спаса на Дрожжах.
Почуявшие неладное анархисты не стали дольше испытывать судьбу и в конце месяца покинули пределы области. Пробираясь к Бородянску, оставшись без средств к существованию и не рискуя возобновлять идеологическую работу в массах, промышляли мелкими эксами и воровством в окрестностях Навля и Карачева. Иногда эксы не удавались, и тогда, чтобы не умереть с голоду, приходилось побираться. Благо у Каляна и Жирабаса имелся большой опыт по этой части, а Жирабас — так тот вообще являлся прирожденным попрошайкой. Он обычно и ходил по домам, рассказывая сердобольным деревенским бабам душещипательные истории о своем детдомовском житье-бытье и собирая в большой рогожный мешок щедрые подачки.
Ему придумывать-то ничего особенно не нужно было. Уроженец столицы, он рано хлебнул лиха. Родители его были алкоголиками, и ребенок родился с небольшими психическими отклонениями. Ему было семь лет, когда не просыхавшие ни на час мама и папа пропили свою однокомнатную квартирку в полуразвалившейся химкинской хрущевке. Маленький Жирик очутился на улице. Попал в банду малолетних беспризорников, жил в подвале, пил ацетон, курил веники, нюхал клей, воровал на базаре и попрошайничал в метро. Десяти лет от роду был выслан в административном порядке в один из детских домов Воркуты в соответствии с указом столичного мэра Колобкова о борьбе с подростковой преступностью и безнадзорностью.
И в Воркуте снова воровал, побирался, нюхал клей. Учиться не мог и не хотел. Спортом не занимался, марок не собирал, с девочками не дружил. Единственным его увлечением было пожрать. Единственной его любовью была говяжья тушенка в банках, вкус которой он всей душой полюбил еще со времен своего краткого пребывания в столичном детприемнике. После полуголодной подвальной жизни и скудного детдомовского пайка Жирик совершенно не переносил чувства голода и, потеряв всякую меру в еде, жрал целыми днями напролет, жрал все и вся, везде и всюду, всегда и всенепременно. Съедал все, что мог добыть, съедал все, сколько бы ему ни дали, и просил добавки. Подобно тому, как Чопик с Каляном и Саньком пили запоями, точно так же и у Жирабаса бывали зажоры, во время которых он неделями жрал тушенку и не мог остановиться до тех пор, пока не оказывался на унитазе с расстройством желудка и острыми кишечными коликами. В федеральной армии, куда его призвали в критические дни зимнего наступления красных на Мосхву, Жирик прожрал все, что мог. Он воровал и менял на тушенку бензин, колеса, снаряды, пулеметы, автоматы, даже двигатели с машин и бронетранспортеров. Когда его полк после очередного краткосрочного отдыха в резерве выезжал на фронт, чтобы занять отведенный ему участок обороны, жители окрестных сел в ужасе покидали свои дома, опасаясь за сохранность своих продуктов, а именем Жирабаса родители пугали непослушных детей. «Вот погоди ужо! — говорили они своим не в меру капризным чадам. — Придет Жирабас и съест тебя! Он очень любит кушать маленьких мальчиков!» Дети пугались, плакали, но шалить не прекращали.
