Сергей молчит. Что он может сказать ей? Что проведенные в тюрьме месяцы стали для него адом? Что он сутки поводил без сна и отдыха, высиживая на допросах у следователя, пинавшего его ногами и тушившего об него окурки сигарет? Что не было дня, чтобы его не били по два-три раза, требуя дать признательные показания; били долго, изощренно: по почкам, по печени, по ногам, по голове. Били резиновыми палками, железными цепями, электрическими проводами; били до слез, до крови, до потери сознания. Или рассказать, как выдержал две недельные голодовки в холодном сизовском карцере — маленькой, полтора на полметра, бетонной темной коробке с железной дверью и крошечным зарешеченным окошком под потолком?

Ночью от холода дерьмо в параше замерзало, превращаясь в лед. Чтобы согреться, он ходил из конца в конец камеры: два шага вперед, поворот, два шага назад, поворот и снова два шага вперед, поворот, два — назад, поворот… Под утро становилось совсем невмоготу. Он начинал бегать на месте, ему становилось жарко, он потел. Но измученный голодом и бессонницей организм не мог долго выдерживать такие нагрузки; он садился в уголок на корточки и засыпал, прислонившись голой спиной к стене. Просыпался на холодном бетонном полу и, стуча зубами, бегал до тех пор, пока не засыпал снова…

Его сломали, пригрозив арестовать мать и сестру, как участников контрреволюционного подполья. Он подписал изобличающие отца бумаги и публично отрекся от него на показательном процессе по делу «Профессорской антиалкогольной группы». Да, он отрекся от отца. Но на процессе он проходил уже как свидетель и в конце концов его освободили, оставив в покое. И ему плевать, что, выйдя из СИЗО, он неделю мочился кровью, а теперь вообще не может нормально мочиться. Главное, что маму не тронули. И больше не тронут. То, что с ним произошло, — неизбежный по нынешним временам перегиб, и он принимает его как данность. Он жив. Он нужен матери и сестренке, он нужен стране и революции. Он должен жить и бороться. И все будет хорошо. Все будет нормально. Нужно только сейчас пережить весь этот кошмар, выстоять, собраться с силами и, несмотря ни на что, не оглядываясь назад, двигаться вперед, чтобы победить. Победить вместе со всеми.

— Сережа, я жду! — усталый надтреснутый материнский голос выводит его из задумчивости. — Скажи мне, что это неправда!

— Это правда, мама! — выдавливает он из себя, поглаживая худые, испещренные тоненькими синими ниточками вен руки. — Это правда. Я сделал это. Так было нужно.

— Как ты мог?! — тихо шепчет она и, высвободив ладони из его рук, закрывает ими лицо. Плечи ее вздрагивают, из груди вырываются глухие стоны.

Зачем она плачет? Он не может глядеть, как она плачет. От этих слез у него болит сердце… Как же болит сердце!..

Сергей проснулся от сильной рези в левом боку. С трудом поднявшись на ноги, прошел в кухню, перешагивая через тела спящих на полу товарищей. Выпив спиртовой настойки пустырника, присел за стол. Посидев немного, вышел на двор подышать свежим воздухом. Там его и нашел посыльный, отправленный Правдило с приказанием комиссару срочно явиться к нему на квартиру, служившую одновременно и штабом полка.

Не дожидаясь, когда успокоится сердце, он отправился на зов беспокойного командира.

Зашел, постучавшись, представился по форме; огляделся по сторонам. В большой, жарко натопленной горнице было пусто и уныло. Как всегда, грязь, слякоть, голодные тараканы, подремывающие на отставших от стен рваных обоях.

За столом напротив бать… комполка сидел вполоборота, облокотившись одной рукой на столешницу, нога на ногу щупленький, маленький, патлатый, с куцей растрепанной бороденкой, прыщавый молоденький попик в мятом клобуке, в мятой рясе, с крестом на груди. Присев у двери на стуле, Сергей прислушался к тихому, вкрадчивому голосу посетителя.

— Ну как же! — говорил батюшка, прямо и спокойно глядя в лицо Правдило. — Ведь ваши же люди вломились посреди ночи в храм, избили сторожа, нецензурно выражаясь, требовали выдать церковные ценности, грозились подвесить его за непотребные части тела. Разбили стекло в сторожке, под алтарем золото искали. Иконы с иконостаса сняли, оклады выдрали и ногами на полу уминали, чтобы сложить вчетверо! Да ризу утащили, да крест большой, да дароносицу серебряную… И ведь ладно бы украли только, так ведь глумиться-то зачем?! В притворе нагадили кругом и ручку на входной двери калом, извиняюсь, обмазали. Мы, между прочим, в правовом демократическом государстве живем и теперь не двадцать девятый год, чтобы такие вещи вытворять.

— Так, и что? — перебил Правдило вежливо, но твердо. — Что вы хотите? Конкретно вы можете сказать: кто, откуда, зачем? Где сейчас похищенное? Можете вы дать приметы грабителей или нет?

— Нет, — отвечал попик спокойным, но тоже твердым голосом. — Не могу. Но я к вам для того и пришел, чтобы попросить вас помочь мне разобраться в этом деле. Я понимаю, что время теперь непростое, и водка дорогая, и зарплату годами не выплачивают, но вряд ли могут найтись оправдания для такого варварского поступка, и уж тем более он не может остаться без последствий…

— То есть вы хотите, чтобы я нашел виновных и примерно их наказал? Так я вас понимаю? — холодно-вежливо спросил Стаканыч, вперив в лицо собеседнику холодный застекленевший взгляд. — Это вы имели в виду?

— Это было бы очень хорошо, — отвечал посетитель все тем же спокойным ровным голосом. — Я уже узнавал. Кое-что они сразу на спирт обменяли; кое-что, видимо, еще у них. Если бы вы вернули все это, то я был бы вам очень признателен.

— Значит, если вернут, то это вас вполне удовлетворит? — продолжал допытываться комполка.

— Вполне. — Попик внезапно как-то странно поморщился. — Окно в стороже мы уже застеклили, так что да… Бог простит…

— А если нет?

— Простит, простит… Но если вы не примете мер, то я вынужден буду обратиться за помощью в вышестоящие инстанции, — подытожил служитель культа, поднимаясь со своего места и расправляя на животе складки рясы.

— Хорошо. — краском тоже поднялся из-за стола. — Подождите пару дней. Мы выясним, по возможности, обстоятельства происшедшего и сообщим вам. — Вот, кстати, — он указал рукой в сторону сидевшего в углу Сергея, — товарищ Колесов, наш комиссар, вам, если что и доложит.

— Хорошо, — мельком взглянув на Сергея и вежливо раскланявшись, попик попятился к выходу. — Надеюсь на вашу порядочность.

— Где Чопик? — спросил Стаканыч резко, едва странный визитер скрылся за дверью кабинета. — Ты чего приперся сюда?

— Чопик в коме, я за него, — спокойно парировал комиссар.

— Проспится — враз ко мне! — небрежно бросил комполка, присаживаясь на полати возле окна и закуривая козью ножку. — Ну это ж надо до такого додуматься, а? Другого места не нашлось для проказ. Какого лешего его в церковь-то понесло. Ты-то где был, что за своими корешами и не углядел, умная головушка…

— Отрубило меня, — начал было оправдываться Серега, ерзая на стуле. — Не знаю, с чего! Все вроде нормально было. И выпили-то ни хрен

— по три литра на брата. Я все трезвый сидел, а потом помню, как на улицу вышли, девок искать, тут меня и накрыло. Очухался под забором

— что дают, куда бежать?..

— Ладно, проехали, — разгоняя ладонью густое облако едкого табачного дыма, отмахнулся Правдило. — А батюшка вишь какой — с гонором. Другой бы по нынешним временам язык-то прикусил да и сидел себе тихо, помалкивал, чтоб чего не так. А этот на-ка, приперся, черт прыщавый, и мне еще тут права качать… Давай лучше выпьем, что ли? Вон на печке возьми, лежит.

Колесов слез со стула, пошарив рукою на лежанке, нащупал большую бутыль с самогоном, вынув стопки из висевшего на стене шкафчика, присел на лавку рядом с командиром.

— Слушай, а че это ты, Стаканыч, меня-то сюда приплел? Я тут при чем? Ходить ему докладывать, была нужда?! Я вообще ни при делах, что к чему…

— Ладно тебе! — примирительно ухмыльнулся Правдило, поднимая налитый Сергеем стакан. — Давай! За все хорошее!