— А и ну их к такой-то матери! — сплюнул замком в набитую до краев окурками приспособленную под пепельницу эмалированную кастрюлю. — Давай-ка, братан, выпьем еще!

— Давай! — согласно кивнул, икая, Шнырь. — За мир во всем мире!

— Ага, и за дружбу между народами!

— И за цинис между конфессиями!

Чокнувшись стаканами, приятели вылили в себя остатки принесенного с собой горячительного и, держась за стены, побрели в комнату, где, лежа вповалку, уже вовсю храпели утомленные ночными приключениями собутыльники. За окнами серело скучное октябрьское утро. В нетопленой избе было тоскливо и холодно. Хотелось блевать. Отыскав свободный угол, Чопик свалился без чувств и, прислонившись спиной для тепла к разметавшемуся рядом на полу Жирабасу, заснул крепким богатырским сном.

***

— Так, я вас слушаю!

Доброжелательно и участливо улыбаясь, доктор смотрит на Сергея в упор спокойным внимательным взглядом. Даже слишком внимательным, слишком участливым. Притворяется, конечно, есть ему дело до чужих проблем! Улыбается, а у самого в глазах написано: «Ну, чего скажешь, дружочек? Думаешь, простыл? Фи-и-и-гушки! Это простати-и-ит!»

— Да вот, я в прошлом году по перволедью на рыбалке на озере был. В полынью спьяну попал, ну и вымок весь. Всю ночь в мокрых брюках и валенках по лесу к поезду шел. А дело в ноябре, ночи холодные, мороз уже. Домой-то приехал, неделя прошла — чувствую, простыл. И вот с тех пор, как просквозит, так у меня это и обостряется. А потом снова отпускает. Простыну — снова болит.

— А где болит-то? — расплываясь в белозубой сочувственной улыбке, по-приятельски развязно спрашивает доктор, пододвигаясь поближе.

— Вот здесь, — отвечает Сергей, прикасаясь ладонью к низу скрытого под брюками живота. — А когда по-маленькому схожу, то и там тоже…

— Так, хорошо. Значит, болит внизу живота, — говорит доктор, продолжая ласково улыбаться. — А как болит-то? Какие при этом ощущения?

— Ну, жжение, рези. Особенно, как помочусь — схожу. А потом вроде успокаивается опять. А схожу — и снова…

— Так, хорошо. А еще такой момент: у вас вот, когда это обостряется, у вас бывает учащенное мочеиспускание или задержки, наоборот?

— Да, бывает, — неуверенно пожимает плечами пациент. — Я в прошлом-то году, как почувствовал, что заболел, так сразу ко врачу и сходил. А уролога-то не было тогда — в отпуске; а терапевт мне говорит: «Не может у вас быть никакого цистита. Проверьтесь на это…»

— На что «на это»? — с ехидцей спрашивает медик, заглядывая в глаза умолкнувшему в смущении пациенту.

— Ну, на венерические…

— Вот, на венерические! — подбадривает его служитель Эскулапа. — Ну, и как?

— Ну, я сходил — проверился…

— И ничего?

— И ничего. А что с ней спорить?! Я и отступился.

— Ну, и ничего! — радостно разводя руками, говорит доктор бодрым, веселым голосом. — Ведь не нашли же ничего?! И хорошо! А с половой жизнью как?

— Да так…

— Что значит «так»?

— Ну, тут вот меня в прошлом месяце прихватило опять, и я даже, честно говоря, оконфузился, — дрогнувшим голосом, краснея, отвечает Сергей.

— Ага, оконфузился! — радостно восклицает дотошный врачеватель и дружески хлопает пациента рукой по коленке.

«Чему он так радуется? Как будто самая большая радость в жизни для мужика — это облажаться в постели. Идиот!»

А доктор уже переменил выражение лица на менее беззаботное, но не менее жизнерадостное:

— Так. Будем говорить прямо. Речь идет о простатите. Скорее всего. Мы сейчас возьмем у вас анализ, а потом вы сходите сделаете УЗИ. Этот анализ, который я хочу вам сделать, он дает результат пятьдесят на пятьдесят, поэтому, чтобы быть уверенным наверняка, нужно еще и УЗИ. Но УЗИ платное!

«Ну вот. Уже теплее. С этого и нужно было начинать».

— Почему платное? — спрашивает Сергей, стараясь выглядеть как можно более спокойным.

— Запись только на конец августа! Вы что, будете ждать? — нервно встревает до сих пор не проронившая ни слова медсестра. — Пожалуйста!

— Нет! — рассудительно замечает жизнерадостный доктор. — На простатит УЗИ все равно платное.

«Ну конечно. Репродуктивное здоровье нации интересует государство постольку-поскольку. Нету денег — не лечись. Ходи импотентом».

— Я ведь не отказываюсь. Просто по деньгам рассчитываю. Чтобы еще и на лекарства хватило, и на все. Я ведь сейчас безработный, у меня лишних денег нет.

— Семьсот пятьдесят тысяч рублей! — вежливо объясняет доктор. — Заплатите в кассу и отдайте направление в 205-й кабинет. С десяти до часу в любой день. Только не забудьте предварительно выпить литр жидкости. И один день накануне не жить половой жизнью. Давайте поглядим!

— Хорошо! — кивает головой Колесов и, поднявшись со стула, покорно плетется за ширму, на ходу расстегивая ремень…

Может, стоило сказать ему правду? Все-таки между ночным марш-броском через залитую холодным осенним дождем тайгу и многодневным лежаньем на холодном бетонном полу заиндевевшего спиртчековского карцера имеется существенная разница. Залечит чего-нибудь не то — мучайся потом. А как сказать? У него ведь даже полис не поменян. Начнут копаться, узнают, что полис недействителен, — прогонят к чертовой матери. Нет уж. Хрен с ними, с отбитыми почками и с отмороженными пятками. А простатит, это ведь такое дело!.. Простатит…

От обиды хочется плакать. Слезы наворачиваются на глаза. В голове вверятся глупые самопальные строчки:

Ваши глазки озорные,

Ваши томные уста,

Ваши косы золотые,

Смех, прелестный, как мечта,

Ваши ласковые речи,

Ваш кокетливый испуг

И волненье первой встречи

Не забуду, милый друг.

И, отвергнутый с презреньем,

Средь унылой пустоты

Часто вспомню с умиленьем

Ваши дивные черты.

Вспомню страстные лобзанья,

Жаркий шепот в тишине,

И слеза воспоминания

Затуманит очи мне…

И знакомый, ставший вдруг холодным и насмешливым голос вторит им с раздражением: «Э-э. Да у тебя, дружочек, похоже, простатит! Поздравляю, это не вылечивается!»

Выдавив сквозь крепко стиснутые зубы: «Спасибо. До свидания!» — он выходит из кабинета в коридор, осторожно прикрыв за собою дверь…

Как все-таки сильно постарела мама! Седые, поредевшие волосы, заплаканные, блестящие лихорадочным блеском испуганные глаза; воспаленные веки; обрюзгшее, покрытое красными пятнами лицо, нервно дрожащие сухие морщинистые губы, — эти последние полгода не прошли для нее бесследно. Стенокардия, гипертония, аритмия, бессонные ночи, стояние в очередях у ворот СИЗО, извещение о смерти мужа, арест любимого сына. И вот уже никогда не жаловавшийся на здоровье человек лежит на железной казенной кровати в больничной палате с диагнозом «обширный инфаркт миокарда». Желтое застиранное постельное белье, капельница, запах витаминизированной мочи и лекарств.

Зачем она плачет! Он никогда не мог смотреть, как она плачет! Ему всегда казалось, что он — главный и единственный виновник ее слез. Он всегда огорчал ее. Не нарочно, конечно. Наоборот, он старался все делать так, чтобы доставлять ей как можно меньше неудобств и неприятностей. Но все выходило наоборот. Вот и теперь он, сам того не желая, стал причиной ее болезни. Может быть, она думает по-другому, но ее упреки заставляют подозревать обратное.

— Сережа, ты сделал это? — приподнявшись на локте, она заглядывает ему в лицо. Ей очень хочется услышать отрицательный ответ. Он читает в ее глазах смешанную со слабой надеждой смутную все возрастающую тревогу. — Ты сделал это? Скажи мне! Почему ты не хочешь сказать? Не молчи, скажи, да или нет?!