— Атас! — крикнул Санек и бросился в сторону, за стойку иконной лавки. Калян с Жирабасом застыли как вкопанные на своих местах. Мгновенно оценив ситуацию, Ермаков метнулся к гранате и, подхватив ее на ходу, выбросил на улицу через распахнутые настежь двери. Раздался звонкий хлопок взрыва. Осколки, со свистом пролетев над головами экспроприаторов, ударили в оштукатуренные расписанные камкой стены.
Оправившись от шока, друзья всем скопом накинулись на лежащего старосту и принялись пинать его ногами куда ни попадя. На улице залаяли собаки; послышались взволнованные голоса сбегавшихся к месту взрыва людей.
— Ходу, братва, ходу! — крикнул Чопик, выскакивая на крыльцо и ища взглядом оставленного на скамейке Серегу. Сереги не было.
— Куда комиссара дели? — набросился он на подбежавшего сзади Каляна.
— Не знаю, тут на скамейке лежал! — искренне удивился водила. — Может, свалился куда, поискать надо.
Подойдя к скамейке, Чопик заглянул за спинку. Серега лежал в сугробе под крыльцом, запрокинув назад голову и широко раскинув руки.
— Петька, помоги! — бросился зампоспирт к усевшемуся у порога на корточки со спущенными штанами Шнырю. — Серега свалился!
— Да брось ты его! — ухмыльнулся ординарец, подтирая задницу и выводя на стене перемазанным калом пальцем шестиконечную звезду. — Ничего с ним не случится. Проспится — сам приползет! Погнали давай!
Застегнув штаны, он сбежал с паперти. Остальные спиртбойцы поспешили за ним, скрывшись в темноте соседнего переулка.
— А, блин, ссули! — краском тревожно прислушался к заливистому лаю приближающихся милицейских свистков. — Да пропади все пропадом!
Он отбросил в сторону узел с реквизированной церковной утварью и, за шкирку вытащив спящего корефана из сугроба, взвалил его себе на спину…
Через минуту зампоспирт вместе со всеми лежал в переулке под забором и с интересом наблюдал за происходящим на пустыре возле ограбленной церкви. Мимо притаившихся экспроприаторов с криками «Бей картавых!» пробегали вооруженные топорами и дробовиками мужики. Где-то истошно вопила баба, глухо басил набатный колокол.
— Интересно, а погромы будут? — сделав притворно-испуганное лицо, спросил Ермаков.
— Будут, будут! — спокойно заверил его примостившийся рядом Петька. Вся компания прыснула от смеха…
Дождавшись, когда все утихнет, выбрались из-под забора и дворами пробрались на другой конец города, где выменяли часть обобществленного ржавья на спирт и анашу. Оставшиеся до рассвета несколько часов провели на квартире у Чопика, мешая кагор с самогоном. Утолив мучавшую их жажду и почувствовав себя хорошо, гашенные вдупель, улеглись спать. Только Чопик с Петькой долго сидел на кухне, покуривая «Бредомор» и беседуя на отвлеченные темы.
— Вот интересно, — говорил Зюзиков, лениво посасывая измятую нетерпеливыми корявыми пальцами папироску. — Советская власть церковь от государства отделила? Отделила! Церкви позакрывала? Позакрывала. Попов пересажала? Пересажала. Вырвала народ из цепких лап невежества и мракобесия, раскрепостила скованное церковными догмами людское сознание. Пробудила в людях стремление к учебе, к знаниям. Вырастила несколько поколений свободных от предрассудков, устремленных в будущее атеистов. Казалось бы, навеки должны уйти в прошлое поповское морализаторство, ханжество и лицемерие. Так нет же! Глазом не успели моргнуть, как все вернулось. Церковники недобитые снова за старое принялись. Смотри, брат, что творится кругом. Снова народ толпами валит в церковь за духовным очищением. Снова раболепствуют перед тем, чего никогда не видели и о чем имеют самое отдаленное представление. Люди голодают, холодают, прозябают в нищете и невежестве, а повсюду открываются новые церкви вместо школ, новые приюты и богадельни вместо больниц, монастыри вместо санаториев. У правительства денег нет на хлеб для умирающих с голоду беспризорников, но есть золото для украшения культовых сооружений, для щедрых подарков церковникам. Снова в семинариях самый высокий конкурс для поступающих, а святоши в почете у власти. Лоснятся от жира и не брезгуют копейками бабушек-пенсионерок, несущих им последнее. Дурдом какой-то!
— Дурдом. Согласен! — поддакнул Чопик, попивая спирт и пуская кольца табачного дыма в лицо пьяному собеседнику. — Видать, время сейчас такое. Народ устал от крови и ужасов, разочаровался во всем и никому не верит. А тут такие прекрасные заповеди: «Не убий!», «Не укради!», «Почитай отца с матерью!..» Вот и тянулся к попам с их демагогией. Тычутся, как слепые котята, не замечая, как дела поповские разнятся со словами!
А ведь далеко не все служители культа, если внимательно поглядеть, святые, далеко не все столпы благодетели и благочестия, примеры для подражания и преклонения. Вот говорят такие: «Не убий!», «Возлюби ближнего своего, аки Господа!» А сами первые пекутся о поощрении всякого зверства и варварства. Благословляют фашистов на убийство евреев и коммуняк, кропят их оружие святой водой; заранее обещают им полное отпущение грехов!
Учат опять же: «Не стяжай себе богатства на земле!» А сами? Погляди, все в золоте, на службу на мерсах ездят. А квартиры у всех какие, а коттеджи?! Евроремонты, джакузи, полы с подогревом, мебель на заказ. И жены в соболях, и по святым местам каждый год, чтоб было что вспомнить на пенсии.
Народ учат: «Не укради!», «Подохни с голодухи, а чужого куска не тронь!» А сами-то что? Сами-то на свои кровные живут-пробиваются? Хрен! На свои! Правительство им пособляет? Пособляет! Банкиры, безнесмены, торгаши разные, нефтяные и газовые, пособляют? Пособляют! Бандиты от них тоже не отстают. Сам знаешь, откуда у них денежки? Сам знаешь, у народа крадены! Каждая копейка — чья-то слеза. Каждый рубль — капля чьей-то крови. Чье-то горе, гибель и разорение! Грязные у них деньги, проклятые! И они это знают, и через подачки свои искупление купить стараются. А служители культа от Божьего имени берут, не стесняясь. А ведь, чай, не маленькие — понимают, откуда чего берется!
Ну, и кто они после этого? Воры самые натуральные! С ворами и дружбу водят. Хвалят их на разные лады, говорят, что власть их от Бога, велят во всем им подчиняться и не роптать. Матриарх резидента благословляет на служение отечеству. Служитель задрипанный на открытии нового ресторана стены водичкой кропит. Епископ у губера на рождественском балу за двоих ест и пьет. И так во всем. Ни одной заповеди не соблюдают. Говорят: «Не богохульствуй!» А сами в церквах свечками и крестиками торгуют, как в магазине. Говорят, что все происходящее вокруг: все насилия, грабежи, убийства и несправедливости — все это угодно Богу. Им самим устроено и ниспослано нам в наказание за грехи. Даже если зарезали грудного младенца, даже если невинный ребенок остался сиротой, то и тогда — все происходящее с ним, если и не возмездие за грехи, то как минимум — испытание, призванное укрепить веру и дух испытуемого, его любовь к всемогущему Боженьке.
Ну не глупость ли? Ведь сами же проповедуют милосердие и всепрощение. Говорят, что Боженька всех любит? Выходит, чем крепче любит, тем круче лупит?! Черта с два! Не от Боженьки все беды на земле, а от поповских бреден; от тех, кому эти бредни выгодны. От богатых буратин, которые народ обдирают и попам за их пропаганду долю дают. И всем хорошо, а попам — больше всех: буржуи бедняков доят, народ — никого, а попы — и тех, и других обирают и живут припеваючи. Вот и выходит, что им-то нынешнее положение выгоднее всего. И пока их не обнулим подчистую — не добьемся полной победы освобожденного спиртопотребления над гидрой всеобщей добровольно-принудительной трезвости.
— Да уж, это точно! — согласился Петька, опрокинув в себя полный стакан самогонки и занюхав его рукавом своей сальной фуфайки. — Все они нечисты на руку! Наш, здешний, не исключение — любит жить в свое удовольствие. Каждый день после службы в джинсы или в костюмчик нарядится и в кабак, и там до упора зажигает будь здоров, тока звон стоит. Вино пьет, икру с ананасами жрет, музыку заказывает; ширево всякое, дерется, морды бьет, блюет под столами, матерится, девок лапает. А потом мастера возьмет и в нумера! Может, оно, конечно, в семье и не без урода, только мы других не видывали, сравнить не с чем нам! А он, как ни крути, у себя какое-никакое, а лицо фирмы — так что должен соответствовать!
