— Пусть красные герои быка подоят, если сушняк замучил, а я по пятницам не подаю! — грубо ответил хозяин, спеша закрыть окно. — Канайте отседова, голодранцы, пока Чека не вызвал!

— Ах ты гнида! — взвизгнул Петька, хватаясь за подоконник и подтягиваясь на руках, с явным намерением влезть в окно. — Спирту давай, а то зашибу на хрен к чертовой матери, инвалид хренов!

— Нате вам, черти! — насмешливо бросил инвалид и, быстро повернувшись спиной к лазутчику, спустил штаны. Раздался звук, похожий на треск рвущегося гнилого холста, и отброшенный назад мощной ударной волной Шнырь без сознания свалился на поддерживавшего его снизу Жирабаса. С криками «Газы!!!» красные спиртолитические герои пулей вылетели со двора, унося с собой безжизненные тела адъютанта и контуженного им Жирика.

— Вот контра, блин! — с трудом выдавил пришедший в себя Петька, поднимаясь с земли и отряхивая с фуфайки прилипшую к ней грязь. — Это он специально не дает. Знает, что за прошлые разы не рассчитались. Ладненько. Не хотите по-плохому, по-хорошему будет хуже! За мной, мужики! Знаю, где бухла добыть.

Он быстро зашагал в сторону мрачно черневшей на противоположной стороне улицы церквушки.

— Ты чего? Куда? — догнав его, осторожно поинтересовался Чопик.

— В церковь, — зло буркнул ординарец, не оборачиваясь. — За вином.

— Да откуда ж там вино? — удивленно взглянул ему в лицо зампоспирт. — Это ж не магазин.

— А крещение, а причастие?! — отвечал Петька, подходя к дверям и вынимая из-за пазухи обрезок стальной трубы. — Да у них в алтаре до потолка все ящиками с кагором заставлено. Ребята, которые креститься ходили, видели. Ща по-быстренькому возьмем и по бабам! А ну, навалились!

Ловким ударом он сбил висевший на дверях замок.

— А, может, лучше туда? — осторожно кивнул в сторону видневшегося неподалеку магазина подошедший сзади Санек. — Там и выбор побогаче, и гемора меньше!

— Саня, не гони! — прервал его Чопик. — Петька дело говорит! Магазин народный, государственный. За него чуть что — сразу срок! А церковь у нас отделена от государства, и вообще религия — опиум для народа! Понял?!

— Не знай! — неуверенно пожал плечами Санек. — Нам на зоне батюшка говорил, когда крестились, что в храме воровать западло. Это уже не кража, а беспредел какой-то! Грех, в общем!

— Ну тя на фиг! — отмахнулся от него Ермаков, входя в раскрытые двери. — Беспредел — это когда родители грудных младенцев несмышленых крестят, не оставляя им права выбора — верить или нет. А у нас не беспредел, у нас культурная революция и борьба с религиозным мракобесием. Пошли.

Усадив пьяного Серегу на устроенную возле входа в церковь деревянную скамеечку, Санек и Калян вошли внутрь. Там уже вовсю хозяйничали Петька с Чопиком. Шарили в алтаре, тащили к дверям ящики с кагором, били витрины примостившейся в углу иконной лавчонки, набивая карманы золотыми и серебряными цепочками и крестиками.

— Не, я, конечно, понимаю, что нужно людям во что-то верить! — говорил Зюзиков, скидывая с полок на пол расставленные, как на выставке, золоченые томики молитвенников, псалтырей, Ветхого и Нового Заветов. — Без веры само существование человека теряет всякий смысл. Да и страшно как-то без веры, когда кругом такой беспредел и ужасы беззакония. Люди — слабые существа. Всего боятся. И жизни, и смерти, и боли, и одиночества. И всего непонятного и необъяснимого. Вот и придумывают себе богов, и верят в них до посинения. А как же?! Кто еще, кроме Боженьки, поймет, поможет, защитит, обогреет, наставит на путь истинный?! Но ведь недаром же говорят: на Бога надейся, а и сам не плошай! Учиться нужно, просвещаться, чтобы своим умом жить, на себя одного надеяться и самому о себе заботиться. А люди у нас думать не умеют и учиться думать не хотят. Прозябают в невежестве и суеверии. Ищут, кто бы за них думал и все решал — рабская психология. Вот и подменяют знание и логическое мышление верой в сверхъестественное, дающее простые ответы на все вопросы; объясняющее популярно все происходящее; прогоняющее животный страх перед ожидающей впереди неведомой загробной вечностью.

А в результате вместо того, чтобы бороться с истинными причинами всех своих бед и переделывать этот сволочной мир под себя, всю жизнь проводят в молитвах и бездействии, безвольные, бессильные, забитые и невежественные, не способные ни к борьбе, ни к самостоятельному мышлению. Так и помирают с верой в светлое райское будущее, превращаясь в навоз и удобрения, вместо того, чтобы летать к далеким звездам и расщеплять атомы в поисках истинного смысла бытия.

— Согласен, — поддержал его Чопик, деловито снимая со стены большую старинную икону и срывая с нее чеканный потемневший от времени серебряный оклад. — Неверующих людей не бывает. Ведь даже атеизм, отрицающий существование богов, это ведь не что иное, как вера в то, что Бога нет! Значит, верят все, только по-разному. Глупые, ограниченные, темные и безвольные верят во все сверхъестественное. Умные, честные, добрые, справедливые, сильные и смелые, кто не признает над собой никакой власти и стремится к свободе и справедливости, заботясь о пользе народа, те в другие вещи верят и других богов почитают. Народ и Правда, Честь и Совесть, Свобода, Равенство и Братство, Счастье всех людей — вот наши боги. И верим мы в то, что народ и счастье его — наивысшая ценность в мире. А свобода — главная потребность народа, без которой он не может жить, как без хлеба, воды, спирта и воздуха. А Равенство — закон природы, который никому нарушать не дозволено. А Братство всех спивающихся — источник силы, правды, и справедливости. Вместо того, чтобы скулить по церквам да кадилами махать — бороться надо за счастье и свободу для народа. Потому что без борьбы нет свободы, а без свободы — счастья. А счастье народное в том, чтобы жить по совести, а не по закону; работать на себя, а не на дядю; учиться на врачей и учителей, а не штаны протирать в семинариях; пить не воду, а спирт и водку с пивом. Правильно я говорю, мужики?

— Правильно! — подхватили в один голос Санек с Каляном, уминая ногами брошенные на пол согнутые вчетверо серебряные и золотые оклады. — Счастье жизни — в свободе спиртопотребления!

— А ты, Жирик, как думаешь? — обернулся краском к вышедшему из алтаря Жирабасу. — Есть Бог или нет?

— Не знаю! — тяжело отдуваясь и отирая ладонью потное, красное от напряжения одутловатое лицо, отвечал Жирабас. — Про Бога не знаю, а тушенки тут точно нет.

— А ты доски оторви да под полом посмотри! — посоветовал прошмыгнувший мимо с взятыми в ризнице паникадилами и ризами Шнырь. — Может, там спрятали.

— Да я уже посмотрел, — ответил Жирик, рассеянным взглядом скользя по скорбным желтым лицам разбросанных на полу святых и преподобных мучеников. — Нету ничего!

— Ну и черт с ним! — махнул рукой ординарец. — Давай, мужики, пошли. Поздно уже! А тушенку на побрякушки сменяем. Тут этого добра до хохота: и на бухло, и на баб, и на траву хватит.

Подхватив увязанные в узлы вещи, экспроприаторы направились к выходу. Внезапно в дверном проеме выросла маленькая сутулая фигурка закутанного в фуфайку человека. Друзья без труда узнали в нем негостеприимно-вонючего церковного старосту.

— А ну, назад, христопродавцы проклятые! — закричал он, поднимая высоко над головой правую руку. — У меня граната. Дернетесь — взорву всех как пить дать! Поняли, нет?

— Ты меня на понял не бери! — угрожающе наклонив голову, выступил вперед Чопик. — Я таких, как ты, гадов, в детстве в подъездах потниками душил, на подтяжках вешал, из рогатки в упор расстреливал. Уйди с дороги, а то!..

— А ну стой! — отступил на шаг назад старикашка. — У меня чека вынута. Предупреждаю!

— Дядя. А в церкви с оружием нельзя, грех! — вежливо заметил Санек.

— Молчи, гнус! — оборвал его староста. — Волыны на пол и грабли в гору, кому сказано, бляди?!

Старик не успел договорить. Неслышно подошедший сзади Шнырь с силой опустил на его плешивую голову толстенную выдранную из оклада икону. Широкая деревянная доска разлетелась на куски, а незадачливый гранатометчик с глухим стоном свалился на пол. Маленький зеленый мячик ручной гранаты, выскочив из разжавшейся ладони, покатился под ноги растерявшимся христопродавцам.