— Дарова, пацаны! Рад приветствовать вас на нашем супермегаданс-шоу! Сегодня для вашего удовольствия лучшие хиты сезона, море драйва, океан спирта, два этажа, три танцпола, мегаватты света и звука! Никакой попсы! Только панк и трэш! Долой галстуки! Долой этикет и хорошие манеры! Долой лимонад и сухой закон! Бодун — ничто, жажда — все! Не дай себе подохнуть! Не тормозись — ширнись! Сделай кисляк попроще! Не парься — лови ништяк без облома! Бухают все!!!

Рядом с пластмассовой гвоздичкой в руках прыгал гашеный Чопик и, скандируя: «Ты клевый малый, эй! Ты самый-самый, эй! — пытался целовать командира взасос пьяными слюнявыми губами. Его оттаскивали назад, уговаривали не мешать диджею, но он всякий раз вырывался из цепких объятий собутыльников и лез целоваться снова и снова!

К двум часам ночи на ногах остались только самые стойкие. Большинство празднующих попадали, где кого застал наступивший внезапно всеобщий коматоз, и уснули крепким наркотическим сном. Смолкла музыка, погас свет, усталый диджей громко захрапел, растянувшись на залитом водярой, заваленном остатками мясного салата столе.

Мучимые сушняком, почувствовав непреодолимое желание догнаться во что бы то ни стало, Ермаков и его поддатые друзья принялись рыскать среди груды безжизненных тел и ломаной мебели в поисках вожделенного сорокаградусного допинга. Они обшарили спящую столовку сверху донизу, снизу доверху, слева направо, справа налево, снова сверху донизу и ничего не нашли. Десять алюминиевых молочных фляг с метанолом, сорок двадцатилитровых канистр с самогоном, две двухсотлитровые бочки пива и полтораста ящиков водки — словом, все сделанные Петькой праздничные запасы спиртного оказались уничтоженными за каких-нибудь семь-восемь часов безудержного веселья.

— Вот, блин, твари ненажирущие! — досадливо поморщился краском, мутным взглядом окинув спящих на полу и столах жалобно стонущих в парящей блевотине и смрадных фекальных лужах сослуживцев. — Все вылакали! Что делать-то будем, а? Душа веселья просит!

— Не знай! — пожал плечами Шнырь, икая и почесываясь — Пошли по ямам, что ли, поищем. А тут больше ловить нечего! Шабаш!

Спотыкаясь и пошатываясь, искатели приключений вышли на улицу. Кругом было темно и холодно. Дул резкий промозглый ветер.

— Пошли! — махнул рукою адъютант и развязной пьяной походкой направился в сторону соседнего дома, туда, куда указывал прикрепленный на придорожном столбе указатель с надписью: «Яма 50 м. Спирт. Кокс. Анаша. 25 часов в сутки. Членам СПХП и постоянным клиентам скидка 3 %».

Крепко обнявшись, нестройно горланя «Ромашки спрятались, поникли лютики…», Чопик с Жирабасом неспешно поплелись следом. На небольшом отдалении от них семенили, тяжело дыша и запинаясь, Калян и Санек, тащившие под руки едва державшегося на ногах, пускавшего пьяные пузыри комиссара.

Зайдя в подъезд, поднялись на второй этаж. Постучались в обитую драным черным коленкором дверь.

— Кто там? — рявкнул из-за двери злой старушечий голос. — Нет никого! Шляются тут всякие, людей пугают!

— Это я, Петька Шнырь, — отозвался адъютант, становясь так, чтобы в дверной глазок можно было легко разглядеть его хитро прищуренный профиль. — Баб Люд, открывай давай! Не дури!

— Чаво надо? — противно скривилась, кивнув седой лысой головой, выглянувшая в коридор сухая, длинная как жердь, с желтым лицом старуха в линялом затасканном халате и рваных тапках на босу ногу.

— Петька, ты, что ли?

— Я, баб Люд! — расплылся в улыбке Зюзиков. — Баб Люд, спиртику не продашь? Трубы горят, мочи нет, а кончилось все.

— Так ведь нет ничего, — треснувшим голосом отвечала старуха, позевывая. — Ты ж сам с вечера все, что было, скупил. И брагу, и самогон, и траву. Все подчистую выгреб, не осталось ничего.

— Баб Люд, ну выручи, а! — шире прежнего заулыбался Петька. — Помираем с братвой без допинга. Нам бы догнаться, хоть чего, хоть капельку, а?!

— Чего заладил! — нервно затрещала старуха, скривившись еще больше. — Сказала, нет ничего. А и было бы, так и тогда бы не дала. Ты еще за прошлый раз не рассчитался. Забыл, как на двадцать литров канистру в долг брал. На той неделе деньги принести обещал. Где они?

Шнырь воровато потупил глаза.

— Слышь ты, старая! Харэ динаму крутить! — выступил вперед потерявший терпение Чопик. — Тащи бухло по-резкому, а то ща экспроприирую, поговоришь у меня.

Он протянул к бабке руку, собираясь схватить ее за шиворот, чтобы освободить проход в коридор, но старая карга, быстро отпрянув назад, скрылась в темноте прихожей, и у нее из-за спины холодно блеснул металл нацеленных на непрошеных полуночных гостей ружейных стволов.

— Кому сказали, нет ничего! — прохрипел по-стариковски невидимый за бабкиной спиной стрелок. — Вали отседова, фраер! А то я те щас такую экспроприацию с перфорацией покажу, не возрадуешься!

В испуге отскочив от захлопнувшейся с треском двери, пьяные спиртзаготовители кубарем скатились вниз по скрипучей обшарпанной лестнице и в одно мгновение очутились на крыльце.

— У, сука старая! — зло выругался ординарец, смачно сплевывая на входные двери подъезда и разглядывая медленно стекающую вниз по полотну перемешанную со склизкой зеленой соплей харкотину. — Пошли дальше, братва! Полно мест. Что-нибудь да найдем!

Зябко поеживаясь на холодном ветру, приятели поплелись вдоль по улице по шатким, мокрым и склизким деревянным мосткам…

Вопреки всем Петькиным заверениям «найти что-нибудь» не удалось ни на другой, ни на всех следующих за ней ямах. Везде при появлении веселого правдиловского адъютанта обнаруживалось подозрительно-презрительное отсутствие спиртного или упорное нежелание хозяев отпускать выпивку в кредит не расплатившемуся по старым долгам клиенту. Все попытки насильственного отъема спирта терпели неудачу: милитаризованные до зубов ямщики встречали их в буквальном смысле слова в штыки, неизменно обращая в бегство вооруженных одними понтами насильников. В нескольких местах на них спускали цепных собак, а поднятый с постели заспанный председатель Горспиртпотребсоюза, не вдаваясь в полемику, поспешил вызвать по мобиле свою спиртчековскую «крышу», не замедлившую оперативно прибыть на место происшествия и доходчиво разъяснить нарушителям председательского спокойствия их права и обязанности на рынке общественного спиртопотребления.

Битый час прошлявшись по пустынным улицам спящего городка, усталые, злые, с подсвеченными фонарями лицами, чопиковцы очутились перед домом церковного старосты, расположенным напротив храма Спаса на Дрожжах.

— Ладно, хрен с ним! — Зюзиков потер ладонью ушибленный при падении с высокой лестницы зад. — Не хотелось, конечно, но ничего не поделаешь! Придется, братишка, идти на поклон к классовому врагу.

— Почему к врагу? — спросил Чопик с любопытством. — Лояльное революционной власти трудовое духовенство и вольнонаемные сотрудники религиозных организаций, представляющие традиционные конфессии, не являются, по конституции, классово чуждыми элементами для спивающегося пролетариата.

— Так-то оно так, — согласился Шнырь, открывая калитку и проходя во двор большого, в шесть окон по переду, обшитого сайдингом крытого металлочерепицей домины. — Этот гад при федератах в Антиалкогольном комитете работал, бомжей и наркоманов отлавливал, принудительным торпедированием занимался. Сам инвалид больной, через трубку ссыт, а как людей мучать, так первый парень на деревне. Но… Дети, внуки, геморрой. В общем, два года условно и амнистия к первой годовщине революции. Теперь в иконной лавке свечами торгует, а по ночам спиртиком спекулирует. Возьмем у него.

Подойдя к окну, он забарабанил кулаком в раму:

— Эй, хозяин, открывай! Людям спирта хочется!

— Чего орешь?! — осадил его выглянувший в раскрывшееся окно плюгавенький лысый человечек с большой противной бородавкой на щеке и толстогубым гнилозубым ртом. — Где ты людей увидел, гнида подвальная?

— Ты че, охренел в натуре! — взорвался оскорбленный до глубины души таким радушным приемом Шнырь. — Не видишь, кто с тобой разговаривает?! Водяры давай, задница твоя спекулянтская! А то красные спиртолитические герои выпить хотят!