— Не-е! — отрицательно покачал головой Правдило, погружаясь в изучение возникших у него в голове по ходу игры комбинаций. — Не хочу! Если бы другое чего, то куда ни шло, а это… Это для меня искусство, а не ремесло. Это для души, а не на продажу. На хлеб да на пропой я и так всегда заработаю, а вдохновение — его ни за какие деньги не купишь — нету такой цены! Сейчас, когда все средства производства принадлежат капиталисту, труд для рабочего человека — не труд, а каторга: такие для труда созданы нам условия. А труд должен быть в радость. Вот я режу — никто меня не заставляет, и мне на душе хорошо и радостно. Ведь радость жизни заключается в свободном, честном, творческом, полезном и созидательном труде. Труде, дающем человеку средства к безбедному существованию, заполняющем время между сном и отдыхом, спасающем от лени, скуки и прозябания и, наконец, развивающем личность и духовно-нравственно, и умственно, и физически. Смысл жизни честного человека — в труде. Вот посмотри, в чем смысл жизни богатых и сытых? У них же нет никаких интересов в деле подлинно творческого развития своей личности: им не нужно ничего творить и мастерить — у них все есть. И все покупное. У них скучная, однообразная жизнь: офис, баня, ресторан; пикник с шашлыками, Канары и Турция, бизнес-коммерция. Они не знают и не хотят знать элементарных вещей; как доить корову, как выправить косу и развести пилу, как устроен и как работает их любимый телевизор, как подшивают валенки и как пекут для них хлеб, без которого даже им не прожить! Они ничего этого не умеют.

Они не знают радости простого труда, им неведомо чувство морального и физического удовлетворения, получаемого от работы, когда горят нестерпимо мозоли на натруженных ладонях, державших весь день на огороде гладко отполированный руками черенок лопаты.

Или когда сидишь на привале у костра на берегу маленького лесного озера с истертыми в кровь ногами, искусанный мошкарой и комарами, и с наслаждением уплетаешь за обе щеки обычную перловую кашу и черный хлеб с пропахшим дымом чаем, кажущиеся изысканным лакомством после тягот многочасового пути через лесную чащобу и зыбкую болотину.

Или когда, возвращаясь домой после смены, злой, голодный, уставший, потный, вонючий, физически ощущаешь необычайную легкость во всем теле и невероятный подъем духа, несмотря на то, что за день перетаскал на своем горбу какую-то там тысячу мешков с сахаром и мукой!

А дети у них? Это ведь натуральные дебилы и недоумки! У них есть все: компьютеры, дорогие электронные игрушки, даже машины. Игра для них — скука и рутина. Разве могут они понять прелесть и радость творчества, когда сам придумываешь себе игры, когда сам мастеришь себе игрушки: кораблики из досок с мачтами из ржавых электродов и парусами из рваного полиэтилена, настоящие рыцарские мечи из реек от деревянных ящиков из-под фруктов, футбольный мяч из набитой снегом или опилками пивной бутылки?

Разве дети из бедных семей не здоровее, не сообразительнее, не изобретательнее, умнее, чище и добрее тех капризуль и нытиков, растущих недоумками, дегенератами-белоручками, бессердечными эгоистами, не приспособленными к созидательному общественно полезному труду лентяями и потребителями, слезами и просьбами выманивающими у родителей все, что ни пожелают?

Разве они не лучше приспособлены к жизни?! Разве они не смелее и инициативнее, не настойчивее и последовательнее в достижении своих целей, не мужественнее в преодолении житейских трудностей?!

А разве совесть простых людей труда не чище и не спокойнее, чем у тех, которые при деньгах? По-моему, если поддатый бедняк ворует у трезвого богатея-бизнесмена или у государства бизнесменов и чиновников, он возвращает себе хотя бы частично то, что они отняли и украли у него, взимая с него грабительские налоги, выплачивая ему мизерную зарплату, спекулируя на еде, лекарствах, одежде и выпивке. То есть он экспроприирует своих экспроприаторов, и совесть его чиста. А богатый? Все, что он имеет, нажито не тяжелым трудом, а отобрано у других: у обманутых им маленьких детей, у беременных женщин, у немощных инвалидов и стариков, у горбатящихся на него за гроши в презрении и унижении простых работяг. Верх цинизма: богатый ненавидит и презирает работающих на него бедняков, обогащаясь их трудом, считая их при этом безответным быдлом и грязным скотом, существующим лишь затем, чтобы раболепствовать перед ним, удовлетворяя все его барские прихоти.

В чем смысл жизни капиталиста? Думаю, в том, чтобы грабить и унижать весь остальной народ. В том, чтобы иметь все больше и больше денег для изобретения все новых и новых удовольствий и развлечений.

А в чем смысл жизни рабочего, то есть, по определению, честного человека? В свободном созидательном труде; в творческом поиске новых путей выхода из сегодняшней нищеты и бесправия; в стремлении к достижению простого человеческого счастья, воплотившемся в мечте о светлом спиртолитическом завтра; в борьбе с встающими на пути к этому завтра препятствиями, в дружбе и солидарности с товарищами по труду, в любви к свободе и справедливости, к чести и верности, к правде и красоте, к пьянству и наркомании; в ненависти к праздности, высокомерию, чванству, эксплуатации человека человеком, к прибавочной стоимости и сухому закону! Скажите, разве это не хорошо?! Разве это не прекрасно?! Разве не здорово, разве не замечательно?!

Воодушевленный силой собственного красноречия Стаканыч обвел окружающих мутным, увлажнившимся от волнения взглядом.

— Хорошо! — согласился Чопик.

— Прекрасно! — подтвердил Калян.

— Здорово! — кивнул одобрительно Санек.

— Угу! — буркнул, протирая заспанные глаза, Жирабас.

— Замечательно! — резюмировал Серега, передвигая своего ферзя поближе к побелевшему от ужаса вражескому королю. — Вам шах и мат, Стакан Стаканыч! Однако, партия!

— У ты, черт! — Правдило удивленно вытаращил пьяные глазки на доску. — Правда, мат! Эх, Серега, злодей! Заболтал старика, голову заморочил, да и обмухлевал под эту лавочку. А ну, давай еще, пока водка есть, а то потом без допинга мне тебя ни в жись не обставить.

— Давай еще! — усмехнулся комиссар, расставляя фигуры.

— Давай, наливай! — скомандовал Чопик, пододвигая распоряжавшемуся выпивкой Каляну граненые стаканы.

— Давай, не зевай! — толкнул в бок снова задремавшего Жирабаса заметно оживившийся при слове «наливай» Санек.

— Угу! — буркнул, не открывая глаз и сладко причмокивая во сне под звон бокалов и стук переставляемых на доске фигур, растянувшийся на грязном холодном полу обжора…

***

За выпивкой и шахматами незаметно пролетели три недели. На смену тоскливому мокрому сентябрю явился порадовавший первым несмелым снежком октябрь. Седьмого числа проигравшийся в пух и прах Стаканыч придумал вдруг отмечать День Советской конституции. Никто из собутыльников понятия не имел о существовании этого праздника, но после объяснений о том, что была при советской власти такая конституция — самая гуманная и справедливая в мире, все единодушно поддержали предложенную комполка идею и погрузились в праздничные хлопоты.

Вечером весь личный состав полка в количестве сорока девяти человек собрался в заброшенной столовой Спиртпотребсоюза. Руководивший организацией торжественного мероприятия Петька Шнырь постарался на славу: было много выпивки, закуски, музыки, наркотиков. Ужравшиеся самогоном, обкурившиеся анаши, обширявшиеся героином, наглотавшиеся «марок» и «колес» спиртбойцы веселились до упада. Пели похабные частушки, танцевали хип-хоп и брэйк-данс, били стекла и ломали посуду, мебель, кроили друг другу черепа свинцовыми кастетами и обрезками водопроводных труб. Обкуренный, обдолбанный до невменяемости Стаканыч в ярко-оранжевой, увешанной металлическими клепками спецовке, с поставленным блевотиной огромным панковским хаером скакал по эстраде и, неистово накручивая заезженные дымящиеся от перегрузок деки, орал, брызгая пеной, как заправский диджей: