— И у меня батяня водку по-черному жрал, — вступил в разговор проникшийся сочувствием к Серегиной речи Калян. — Весь в деда был, говорят. А дед в жизни три вещи любил: водку, баб и мордобой. Здоровый был, как бугай. Собутыльников одним ударом вырубал и через ворота со двора на улицу выбрасывал. Умер от цирроза — царство ему небесное! А батяня тоже, пока язву не заработал, все угомониться не мог. Потом, правда, кодировался даже. Два раза ездил. Без толку! Год не попьет — и снова за старое. Немного, конечно, сбавит обороты, чтобы не загнуться совсем, да не больно тоже…

А одно время они с матушкой на пару квасили. Пьяные валялись, из дому вещи пропивали. Весь поселок над ними смеялся. Раз ночью сплю; вдруг слышу — дымом пахнет. Я в кухню. А там горит уже. Батя, видно, курил перед сном — бычок-то и обронил. Я назад. На веранде окна выбил, сестренку на руках на улицу вынес, маманю пьяную тоже. Соседи прибежали, давай тушить: цепочкой встали от дома к колодцу и ведра друг по дружке передают. Я тоже со всеми стоял, пока не потушили. Тока кончилось все, раз — батяня на улицу выходит. «А че, — говорит, — горели, что ли?..» Я где стоял, там и сел — думал, его тоже вывели.

Я еще пацан совсем, мне двенадцать лет всего. У меня истерика: на диван упал, забился, изо рта пена пошла. Скорую вызвали, в больницу увезли. И знаете, мужики, что самое обидное? Я в больнице месяц провалялся. Сами знаете, как в больнице у нас кормят! А ко мне за месяц никто, ни батя, ни маманя, никто не пришел! Ни разу! А больница у нас — на соседней улице, метров пятьдесят от дома. И хоть бы один проведал! Нет, квасили. Я до сих пор как выпью, так вспомню. Аж до слез. И как вспомню, так еще больше напиться хочется. Но бить меня батяня не бил никогда. Врать не стану — кулаками не баловался и мне завещал.

Прослезившись при воспоминании о душевной простоте своего покойного родителя, Калян смолк, предоставив желающим также высказаться по обсуждаемому вопросу.

— А нас в детдоме воспитатели сильно били, — грустно поморщился Жирабас, вынув изо рта желтый обсосанный кусок сахара. — И жрать не давали, кто хулиганил много. Меня воспиталка все ремнем хлестала. И пряжкой по голове — специально, чтоб побольней. Вон, до сих пор шрамы остались! — он наклонил вперед свою коротко стриженную голову, выставляя на всеобщее обозрение страшные следы побоев пятнадцатилетней давности. — А еще за завтраком в угол поставят, и до самого вечера. Без обеда, без ужина, без ничего. Вообще нас на пшенке держали. И котлеты из путассу каждый день. Я путассиные котлеты больше всего любил. И суп гороховый тоже любил — там тушенка! Тока в нем жуки зеленые вечно плавали и горох горчил, но все равно вкусно. А тетки-поварихи каждый вечер, как с работы домой пойдут, так с кухни жратву кошелками тащат: мясо, куру, тушенку, сгущенку, масло…

Когда пожар случился, так пожарные продукты из столовой ящиками вытаскивали. Много ящиков, и коробки, коробки, коробки… А потом их все списали как сгоревшие и себе прихапали.

— Ладно, Жирик, кончай демагогию! — бесцеремонно прервал его взявший на себя роль председателя собрания Чопик. — Давайте, братва, решать, что с Саньком делать?! Какое ему за его раздолбайство наказание назначить?

— Чего думать! — подхватил Вракин. — Признать частично виновным и наложить взыскание в виде лишения половины месячного бичбатовского спиртпайка. Голосуем, что ли? Кто за?

Поднялся лес рук.

— Кто против?

Поднял руку один предспиртсовета.

— Воздержавшиеся?

— Я воздержусь, — неуверенно пожав плечами, отозвался со своего места Ермаков.

— Ты чего так? — спросил расплывшийся в добродушной ухмылке Вениаминыч. — Вроде больше всех возмущался. Требовал подвергнуть самому суровому наказанию, и вдруг на тебе — ни нашим, ни вашим. Моя хата с краю…

— Да не знай! — смущенно улыбнулся комбат, вновь пожимая плечами. — Серега, гаденыш, философией своей все мозги запудрил. Вроде Санек и виноват. Но вроде как и не виноват. Ладно, хрен с ним, пусть живет. Свой ведь пацан-то, нашенский. Жалко его.

Собрание одобрительно загудело.

Только Дубасов недовольно хмыкнул:

— Я категорически возражаю! Вы не имеете права! Он дезертир и должен быть наказан по всей строгости военного времени. На каком основании вы принимаете такое решение?

— На каком основании? — презрительно скривил губы Вракин. — А вот послушай, я тебе расскажу. Был у нас в районе случай. Парень молодой нажрался на танцах, как свинья. Пошел домой. Но до дому не дошел. Заблудился, наверное, — ночь на дворе, темно. Залез в дом к соседке-пенсионерке и там ее за милу душу раз шесть за ночь в особо извращенной… короче, по-всякому. А бабушке-то восемьдесят лет! Утром проснулся, очухался и домой похмеляться побежал. Там его и взяли, тепленького. На суде бабку спрашивают: «Ну так что, бабушка, что с ним, с засранцем, делать-то?» А она возьми да ляпни спросту: «Вы уж ему много-то не давайте! Он ведь меня хорошо поёб!» И все! Оправдали с учетом смягчающих обстоятельств.

— Чего? — глупо вытаращился Дубасов. — При чем здесь эти ваши дурацкие истории?!

— А при том, — серьезно продолжил предчека, смерив собеседника холодным презрительным взглядом, — что в каждом деле есть обстоятельства, смягчающие вину подсудимого. В данном деле таких обстоятельств более чем достаточно. Это, разумеется, при наличии классового подхода. А у вас всегда были проблемы с пониманием теории классовой борьбы.

— Это неслыханно! — возмутился предсовета. — Ваше поведение вызывающе. Вы покрываете преступника, исходя из соображений классовой солидарности, пренебрегая нормами, прописанными в Уголовном кодексе.

— Мы судим по совести, а Уголовным кодексом свергнутого нами режима пользуемся вместо туалетной бумаги для известной всем надобности, — ответил Вракин холодно и отвернулся от покрасневшего до корней волос оппонента.

Дубасов вышел вон, громко хлопнув дверью. Члены суда отправились в зал заседания к дожидавшемуся решения своей участи Саньку.

— Ну, брат! Держи краба! — буркнул Чопик, протягивая поднявшемуся навстречу пришедшим со скамьи подсудимых товарищу свою тяжелую мозолистую пятерню. — Зол я на тебя, конечно. Но воля коллектива

— закон! Как братва решила — так тому и быть! Давай мириться!

С чувством обняв и расцеловав реабилитированного корефана, он отступил в сторону. Остальные последовали его примеру, сердечно поздравив друга с благополучным исходом судебного разбирательства.

— Да я, ребята, теперь, ваще!.. — радостно затараторил прослезившийся Санек. — Да я чего хотите! Я за вас!.. Только скажите, с радостью! Я исправлюсь, я обещаю, честное спиртолитическое! Вы только того, этого, окажите доверие, а я не подведу — оправдаю обязательно! Хотите, я Калдырева, гада, лично своими руками при всем народе на куски разорву?! Хотите? Нет, вы только скажите, за мной не заржавеет!..

— Договорились! — согласился Вракин, прикинув что-то в уме. — Хочешь Калдырева казнить — будет тебе такая возможность. Рвать, конечно, никого не нужно, но кодануть падлюку — хоть сто порций — это пожалуйста! Пока задница у него не посинеет.

— Спасибо! Спасибо! — рассыпался в благодарности Санек, обеими руками обняв руку предчека. — Сделаю! Все сделаю! Изображу в лучшем виде, не пожалеете!

— Ладно, давай! — хлопнул его по плечу зашедший сбоку Чопик.

— Пошли пиво пить! День-то какой!

— А покрепче чего?! — вставил протиснувшийся поближе к друзьям Калян. — Негоже такое дело без водочки да без «ершика» отмечать. Праздник ведь. Возвращение, я бы сказал, блудного сына! А?

— Можно и водочки, — согласился комбат. — И водочки можно, и спиртику, и кофе, и какаву с чаем! Гулять так гулять! Кто старое помянет — тому глаз вон!

Весело смеясь, болтая о пустяках и обмениваясь колкостями, вся компания вышла из здания спиртчека на улицу и, прихватив с собою проходивший мимо табор цыган с медведями, двинулась по направлению к соседнему ресторану.

IX