Через неделю после успешного завершения операции по ликвидации контрреволюционного калдыревского подполья на всей территории района отважная бичбатовская четверка, благополучно вышедшая из очередного жуткого коматоза, собралась на закрытое заседание товарищеского суда над заключенным под стражу Саньком.
Участвовавшие в рассмотрении дела Ермаков, Вракин, Дубасов, Блевакин, а также некоторые ответственные совспиртработники и особо авторитетные чопиковские бичбойцы единогласно признали подсудимого виновным в дезертирстве с театра военных действий в период наивысшего накала классовой борьбы за пьяное счастье всех трудящихся и в преступном пособничестве злостным врагам народа спекулянтам-самогонщикам.
Подсудимый не пытался оправдаться и, полностью раскаявшись в содеянном, признал себя виновным по всем пунктам обвинения. В своем последнем слове он просил только проявить к нему снисхождение, как к заслуженному борцу с трезвостью и герою-орденоносцу, приговорив его к не к высшей мере наказания, а к десяти годам лагерей без конфискации или к отправке в родной бичштрафбат, где он смог бы кровью смыть с себя позор страшного предательства, принести пользу делу освобождения южноафриканских негров от гнета режима апартеида, заслужить прощение Родины и своих старых боевых друзей.
Суд удалился на совещание. Чопик, Дубасов и большая часть спиртработников настаивали на безоговорочном осуждении предателя и требовали назначить ему высшую меру наказания в виде вшития торпеды в задницу. Им возразили сочувствовавшие Саньку спиртчекисты и бичбойцы, к которым присоединились всегдашние чопиковские союзники и единомышленники Калян и Сергей.
Особенно горячо защищал провинившегося товарища Серега, просивший братву «проявить понимание и подвергнуть Санька менее строгому взысканию, учитывая его боевые заслуги и низкую сознательность».
Он же указывал собравшимся на наличие в деле таких смягчающих вину обстоятельств, как хронический запой, глубокая алкогольная интоксикация и минутное душевное колебание, приведшее к возникновению в организме естественной в условиях длительного воздержания неподконтрольной воле и разуму симпатии к лицу противоположного пола, обозначаемой идеологами буржуазной морали термином «влюбленность», а в переводе на нормальный русский язык именуемой «физическим влечением сексуального характера».
— Ну и какого хрена ты его защищаешь?! — негодовал на политрука возмущенный до глубины души таким оборотом дела Чопик. — Что ты его, падлу, выгораживаешь?! Разуй глаза, брат! Он же контра матерая и дезертир невидимого фронта в одном флаконе! Он враг, и точка! Усвой это и не выискивай смягчающие обстоятельства там, где их и в помине нет!
— Никого я не выгораживаю! — холодно возражал ему Колесов, спокойно выслушивая эти гневные упреки. — И ничего я не выискиваю, а просто пытаюсь проанализировать причины такого его поведения и логическим путем установить степень его вины во всем произошедшем. Вот давай вместе подумаем! Отчего человек пьет? Отчего так безответственно ведет себя в столь сложный момент всеобщей спиртолитической борьбы? Поведение человека зависит от его психологии, от особенностей характера, часто неподконтрольных ему и даже враждебных его позитивной революционной воле.
Все идет из детства. Характер формируется в детском возрасте. Было у ребенка спокойное, сытое, веселое детство, были у него добрые и любящие родители, дорогие игрушки, отдых на Черном море каждое лето, с цирком и каруселями, с лимонадом и мороженным; не били его ремнем, не пугали, что сдадут дяденьке милиционеру — вырастет из него спокойный, добрый, честный, веселый, трудолюбивый и ответственный человек.
А было безотрадное, тревожное, с вечно нетрезвыми мамой и папой, с ремнем, с плесневелыми черствыми корками вместо пирожных, с матерной бранью и ночевками в сыром подвале — получим мы закомплексованного, настороженного, недоверчивого, циничного, беспринципного эгоиста и проходимца, который всех боится, никого не уважает и ни перед кем ни за что никогда не отвечает. И это не его вина, а его беда. И не ругать его за это нужно, а перевоспитывать, дружеским участием, искренностью и добротой помогать ему по капле выдавливать из себя все свои комплексы, становясь нормальным, душевно и физически здоровым, свободным от пороков и недостатков, веселым и жизнерадостным, простым и честным советским алкоголиком!
А у того же Санька, какое у него было детство? Кто из вас знает? Никто не знает? А я знаю! Он мне рассказывал. Отец алкаш. Мама
— уборщица — простая, полуграмотная, добрая, но забитая женщина. На трех работах с утра до вечера да по больницам с сердцем месяцами безвылазно. Саня со школы придет: мать в больнице, печь топится
— заслонка настежь распахнута, искры на пол сыплются, и пьяный отец посреди кухни валяется. А в комнате братик младший плачет голодный, и в холодильнике таракан повесился. В школе его за это дразнят, отцом-пьяницей и бедностью-нищетой в глаза тычут. А он обижается
— дерется, уроки прогуливает. Стал плохо учиться, воровать начал по мелочи, попался, получил привод в ДКП, и пошло-поехало!
А знаете вы, что наш Санек из детства чаще всего вспоминает? Не знаете? И не догадаетесь ни за что! Приходит он однажды из школы домой, а в прихожей отец пьяный с ремнем выходит и с порога ему:
— А, — говорит, — выродок! Иди сюда! Ща я тебя вешать буду! (Парня, вишь-ка, мать родила, пока батя в армии был. Вот он его и невзлюбил: за родного не считал и все жену попрекал, как наквасится.)
Саня чего — пацан малой, четырнадцать лет. С отцом-бугаем ему не справиться. А бежать некуда. Ну, он взял, окно выбил да со второго этажа в чем был и выпрыгнул в снег. И зимой, по морозу, к матери на работу в одной рубахе и босяком!
Прибежал; зубами стучит, заикается, дрожит весь. Женки его чаем напоили да водичкой в лицо побрызгали — вроде отошел маленько. Отошел-то отошел, а, думаете, какой у него после этого в душе мрак и беспросвет! Такие вещи даром не проходят! Это вам не испуг воробья на крыше, не пальцы в розетку, а тяжелейшая психологическая травма, незаживающая душевная рана на всю оставшуюся жизнь со всеми вытекающими! Вот так! А вы говорите «контра». Никакая не контра, а жертва буржуазной демократии и капиталистических винно-водочных монополистов, эксплуатирующих здоровье бедняков-работяг, спаивающих пролетариат сверх меры для извлечения максимальной прибыли из их наркозависимости, превращающих их в жестокосердных, эгоистичных, равнодушных ко всему, кроме выпивки, деградантов-алкоголиков, не способных ни к труду, ни к борьбе, в пьяное быдло, которое легко держать в повиновении и за счет которого так легко обогащаться, набивая карманы свежеотнятыми у него же миллионами.
Не споили бы они Санькиного отца, был бы он нормальным мужиком: пил бы в меру, работал, жену любил, с детьми занимался, для дома для семьи старался — было бы у Санька счастливое детство, был бы он другим человеком, и не случилось бы с ним того, что случилось!
Присутствующие с интересом выслушали Серегину лекцию на тему «среда обитания определяет сознание» и в большинстве своем восприняли ее положительно. Некоторые даже прослезились. А Витька Вракин сказал, одобрительно кивнув комиссару в знак поддержки и согласия:
— Не, это я с Серегой согласен. У меня батя тоже выпить любил. Так вроде‘Ничего мужик, а выпьет — все, труба! Чуть что не по нем — сразу скандал. Сядет, бывало, за стол. С матерью слово за слово перечикнутся, и как даст кулаком по столу — так весь винегрет по стенам в разные стороны! И гонял мамку тоже, когда бутылки от него прятала, чтоб сильно не напивался. Бывало, конечно, чего греха таить. Я как мамкин крик вспомню, как он ее метелил по-свойски, так все внутри холодеет и мурашки по коже волнами. Но для дома, для семьи тоже старался по-своему. Он у меня на лесосплаве работал. Сезонами. Домой приедет, деньги в карманах пачками. Мамке даст. «Это на житье», — скажет. Нам с братом накупит всего — одежды там, конфет, лимонада, мяч футбольный, велосипед. Еще и деньгами даст: «На мороженое». А остальное себе: «На пропой»! Это — святое! Это свое, кровью заработанное, и трогать его не моги — зашибет! А скандалил отчего? Да оттого, что неграмотный! Культуре пития не обучен был!
