Комбат обложил снюхавшегося со спекулянтами кореша сложными трехэтажными конструкциями и замолчал, резко оборвав разговор.
Больше во всю дорогу он не проронил ни слова. Калян с Сергеем пытались отвлечь его от мрачных мыслей, предлагая закурить и мусоля без конца сальные анекдоты, но он упорно продолжал отмалчиваться, не реагируя на их титанические усилия.
Уже стемнело, когда «каракатица» въехала на окраину поселка Куролес и, поплутав в тесных извилистых переулках, остановилась перед воротами дома № 12 по Винно-водочной улице. Выбравшись из машины, все четверо прошли во двор и, пригнувшись, бегом проскочили под стеной жалкой хибары ко крыльцу.
— Вы двое со мной! — прошептал Чопик властно Сереге с Каляном. — Жирик на окнах, чтобы не скаканул никто. Будут отбиваться — стрелять без предупреждения! Все, пошли!
Он осторожно постучал в окно и замер, прижавшись к стене с револьвером наизготовку. В сенях послышалось неторопливое тихое шлепанье чьих-то босых ног, и усталый женский голос спросил недовольно:
— Кто там? Кого в такое время черти носят?!
— Свет, это я. Спиртику продай! — прогундосил из-под стены Ермаков нечеловечески пьяным голосом.
— Лexa, ты, что ли? — отозвались из-за двери. — Чего? Опять?
— Свет, открой! — взмолился хитрец пуще прежнего. — Трубы горят, мочи нет! Хоть сто грамм налей, а то до утра не дотяну! Сдохну без допинга!
— Что ж ты сразу-то скока надо не взял? — проворчала обладательница усталого голоса, щелкая изнутри дверными засовами. — Ведь говорила тебе — бери больше, чтоб потом не ходить. Нет, не послушал. Теперь шляешься, людей пугаешь со своим спиртиком. А у меня дети спят и посуда из-за вас не моется, алкаши проклятые!..
Сиротливо скрипнув несмазанными петлями, приоткрылась массивная деревянная дверь, и в темном проеме показалось одутловатое женское лицо.
Комбат с силой рванул дверь на себя и, сбив с ног не успевшую даже охнуть от неожиданности хозяйку, бросился вверх по лестнице в душную, пахнувшую мочой и плесенью темноту сеней.
Серый с Каляном кинулись следом и в мгновение ока очутились в большой ярко освещенной кухне, лицом к лицу столкнувшись с вышедшим сюда на шум из спальни Саньком.
Испуг, смешанный с удивлением, отразился на заспанном лице беглого спиртармейца; быстро смекнув, что к чему, он метнулся было к окну, но тут же отпрянул назад, заметив за стеклом мощную фигуру изготовившегося для прыжка Жирабаса.
Три пары рук крепко схватили беглеца за плечи. Опрокинув стоящий на табуретке таз с залитой кипятком грязной посудой он плюхнулся на пол, тщетно стараясь прикрыть лицо от сыпавшихся со всех сторон ударов.
Минуты две-три его колотили руками и ногами. Били от души: сильно, метко, расчетливо. Потом подняли с залитого кровью и водой пола и усадили на стул возле окна.
— Ты сука! Сволочь! Скотина! — орал разъяренный Чопик, тряся беднягу за шиворот и тыча ему в зубы пистолетом. — Гнида, мразь, урод комнатный, козел вонявый, дезертир! Да я тебя щас своими руками без суда и следствия по закону революционного времени, как предателя интересов трудового спивающегося народонаселения, по всей строгости пролетарского правосудия!..
Санек молча слушал эти угрозы, понуро опустив голову и не смея взглянуть на страшное в гневе лицо командира.
— В глаза мне смотреть! В глаза, я сказал! — рвал глотку пришедший в неистовство Чопик, хватая Санька за подбородок и силой принуждая его поднять голову:
— Падаль, чмо, лох, сука-а-а! Да ты знаешь, что ты, блядь такая, натворил?! Ты же, гнус, на всех на нас положил, ты же братву кинул по беспределу и братство наше морское предал, как последний раздолбай! Да тебя за это шлепнуть мало! Жопу тебе крестом порвать! Упырь драный, мать твою!
Не реагируя на чопиковскую брань, дезертир продолжал молчать, отведя глаза в сторону, чтобы не видеть направленного на него в упор горящего зловещим огнем командирского взгляда.
Где-то за стеной заплакали проснувшиеся от шума дети.
В кухню ввалился запыхавшийся Жирабас, волоча за собой упиравшуюся изо всех сил хозяйку дома.
Длинная, худая, с прыщавым, коричневым от загара пропитым одутловатым лицом, жилистыми руками, плоской грудью и растрепавшимися по плечам волосами, она отчаянно сопротивлялась, царапаясь, матерясь и отбиваясь от конвоира, который с трудом удерживал ее в своих мощных объятиях, несмотря на кажущееся подавляющим превосходство в силах.
— Ой, что же это делается, люди добрые! — заголосила она с надрывом, едва очутившись в комнате и заметив сидящего на стуле избитого, со скрученными за спину руками сожителя. — Убивают! Ироды! Средь бела дня в собственном доме убивают, душегубы проклятые, ой, мама родная, да что же это?! О-о-ой!..
— Заткнись, дура! — жутко рявкнул на нее Ермаков. — Спекулянтка, подстилка дезертирская!
Он оставил Санька и сделал шаг в направлении продолжавшей голосить бабенки, намереваясь силой принудить ее к молчанию, но в то же мгновение, ловко извернувшись невероятным образом, она что есть мочи вцепилась зубами в пухлую руку Жирабаса. Тот взвизгнул от боли и выпустил пленницу, которая стремглав бросилась с кулаками на подошедшего краскомспирта. Обалдевший от такой наглости, Чопик не без труда при помощи подоспевшего на выручку Каляна успокоил скандалистку точечным ударом чугунной сковородки по голове.
Раздался дикий душераздирающий вопль. Вскочив со стула, оставшийся без присмотра ординарец в два прыжка очутился возле возившегося с растянувшейся на полу без признаков жизни Светкой Чопика и что было сил треснул его по уху сорванным с плиты большим эмалированным чайником.
Охнув, комбат медленно осел на пол. Оттолкнув с дороги растерявшегося Каляна, Санек метнулся к выходу, но был остановлен вставшим на пути Жирабасом. Отброшенный к противоположной стене мощным пинком заскорузлого кирзового сапога, он, громко ойкнув от боли, скрылся за очутившейся рядом дверью с изображением плещущегося под душем улыбчивого карапуза.
— Открывай, сволочь! — заорал пришедший в себя после удара Ермаков, барабаня руками и ногами в запертую изнутри дверь. — Именем революции тебе приказываю! Открой, не то хуже будет!
— Не подходи, гад! — завопил истерически спрятавшийся в ванной беглец. — У меня тут мойка! Я себе вены вскрою!
— Я тебе щас сам вены вскрою! — оборвал его краском, зло потирая ушибленное ухо. — Открывай, пентиум, или я стреляю! Считаю до трех! Раз…
— Не подходи! Я горло перережу! — пискнул Санек в отчаянии.
— Два… — процедил сквозь зубы решительно настроенный Чопик.
— Три… Все, ребята, хорош! — отступив на два шага назад, он разбежался и с силой навалился плечом на хлипкую, едва державшуюся на петлях дверь.
С треском разлетевшаяся на части коробка завалила спрятавшегося в углу под раковиной Санька гнилыми досками. Ворвавшийся в ванную комнату товарищи вырвали из рук полуоглушенного пентиума опасную бритву и за шкирку выволокли его назад в кухню.
— Ну, гад! Теперь молись, чтобы легкой смертью умереть у меня! — пригрозил командир, скручивая бедолагу по рукам и ногам снятыми с друзей кожаными ремнями и не забывая со смаком попинывать его под ребра в область печени и по заднице.
— Суки, волки позорные! Всех урою! Кровью у меня ссать станете! Бля буду! — принялся было за свое Санек, но чекисты быстро пресекли его сопливые словоизлияния, сунув ему в рот скрученный из рваной мочалки кляп.
Подняв связанного, Серый с Каляном вывели его во двор. Отпихнув в сторону очнувшуюся спекулянтку, слезно причитавшую вслед арестованному и пытавшуюся хватать уходящих за ноги, Чопик с Жирабасом проследовали к оставленной у ворот «каракатице», прихватив с собой четыре фляги с экспроприированным на нужды революции спиртом.
Настроение у всех было скверное.
В полном молчании добравшись до города и сдав Санька на попечение дежурного райспиртчековской КПЗ, они отправились в ближайший притон — внутривенно и внутримышечно лечить свежеприобретенные синяки и ссадины и не менее, а может, даже и более мучительные душевные раны.
