— А… Ты, значит, придумал? Молодец! Красиво! Точно по нотам! То-то я гляжу, как все ладно да складно! Даже не верится! Витьке-то до такого век не додуматься. Сразу видать — со стороны кто-то помог — надоумил дурака. Ну, да Бог с тобой! Придет время — с каждого спросится. И воздастся каждому, хто чаво заслужил. Вспомнят еще Пантелея-то. Он ведь за народ, за свободу народную, за пьяную мужицкую вольницу, за жизнь без начальства и без притеснений, супротив узаконенного комиссарского беспредела. Мне еще народ памятник поставит. За заслуги перед отечеством. А вас, дураков, и не вспомнит даже, когда ваше же начальство кинет вас всех и продаст с потрохами, чтобы шкуру свою спасти, как прижмут посильней. Вот помяните меня потом! Мое слово вещее!

— Ты тут, Пантелей, не грозись! — прервал Вракин длинную калдыревскую тираду, смачно похрустывая кошачьими сухариками. — Тоже мне предсказатель выискался! Пускай Гидрометцентр предсказывает. Ему за это деньги платят. А твое дело бандитское — облажался и сиди молчи! Кого народ любит — это еще поспрошать надо — соцопрос провести и все такое. И кому он после дела памятники ставить будет — не факт. Мы тоже за народ, и народ нас оценит — это ты верно сказал. Потому что не за ради памятников и наград воюем, а по зову души и сердца для всеобщего блага и пьяного счастья всех спивающихся! И ты за нас не боись! Не переживай! Мы тоже не лыком шиты и своей головой думать приучены. И нам не все в нашем руководстве нравится. Но это уже издержки производства — ничего не поделаешь! Придет время — победим мировую контру, установим народную власть, тогда и у себя разберемся — кто есть кто! Не сумлевайся! Ты лучше о себе подумай, нечего о чужих бедах печалиться. Будешь, гад, писать или дальше желаешь помучиться?..

Подойдя вплотную к обезумевшему вконец атаману, он выжидательно уставился на него и сказал твердо, бескомпромиссно:

— Пиши, мать твою, так-растак! Машинистка в штопоре, а я за тебя ничего писать не стану — много чести тебе, бандюку, чтобы я, предчека, за тобой, говнюком, дерьмо твое подтирал!

— Ладно, давай! — вытирая рукавом рваной рубахи капавшие изо рта слюни, зло буркнул Пантелей. И, придвигаясь поближе к столу, тяжело выдохнул: — Спрашивай!

Вракин подал ему шариковую ручку:

— Фамилия, имя, отчество, дата рождения.

— А «Кискас»? — заискивающе глянул на него Калдырев, водя по бумаге дрожащей рукой.

— На, держи! — снисходительно хмыкнув, предчека бросил ему пакетик с кормом. — Формула этилового спирта?

— Чего? — переспросил Пантелей, с жадностью уплетая за обе щеки любимые сухарики.

— Формулу этилового спирта пиши, говорю! — рявкнул Вракин, краснея от возмущения.

— Не знаю! — буркнул атаман, давясь «Кискасом».

И вдруг, повернувшись к Чопику, спросил с чувством:

— Слышь, братан! Ты мне тока одно скажи — куда вы спирт девали. Миллион тонн — не шутка ведь! Неужто сами выдули?!

— На станции, в цистернах стоит твой спирт — никуда не делся! — отвечал Чопик, поднимаясь со стула, чтобы размять затекшие ноги. — Из Новосимбирска за ним состав пришел. Завтра отправляем.

— А золото, золото где? — не скрывая волнения, буквально простонал Пантелей.

— Нет золота! — успокоил его Ермаков, ухмыльнувшись.

— А было?

— Было!

— Куда ж дели-то?!

— Пропили, — просто, без подвоха, ответил краском и, закурив папироску, подошел к окну. — Три дня, почитай, весь район разносолами угощали! На праздники-то!

— Понятно! — так же просто ответил Калдырь и, вздохнув, уперся вновь помутневшим увлажнившимся взглядом в свои бумаги. Сказал решительно, наморщив лоб:

— Давай, Витька, диктуй! Нечего тут! Распишем, что к чему, и дело с концом!

***

— На-ка вот почитай! — Сергей протянул развалившемуся на диване Чопику маленький замызганный сложенный вдвое клетчатый листочек.

— Слушай, Серега! Дай отдохнуть! Задолбал со своими стихами — ни днем ни ночью покоя нет! — возмущенно шикнул комбат и отвернулся к стене.

— Да эт не стихи! — сделав обиженное лицо, пояснил Колесов, придерживая командира за руку. — Почитай, говорю, от Санька записка.

Подскочив, словно ошпаренный, Ермаков уселся на диване. Свесив вниз ноги, округлил на Сергея мутные, красные от недосыпа глаза.

— От кого? — спросил он, икая.

— От Санька!

Взяв записку, Чопик погрузился в изучение исписанного мелким неровным почерком листика.

«Здравствуй, Чопа! Здравствуйте, Калян, Серый и Жирабас, — прочел он, с трудом разбирая жирные каракули. — С волнением узнал о вашей победе над злобным врагом всемирной спирткоммунии, кровожадным бандитом атаманом Калдыревым. Искренне радуюсь вместе с вами и поздравляю с успехом. Извините, что не мог быть с вами в этот ответственный момент нашей истории. У меня все хорошо. Впервые встретил человека, с которым мне легко и просто. Устал и хочу отдохнуть от крови и смертей. Не ищите меня, пожалуйста, и не обижайтесь, что покидаю вас в такую минуту. По-прежнему мысленно с вами. Да здравствует победа мирового спиртолитизма! Да здравствует всемирное братство всех спивающихся! Искренне ваш, Саня П.»

— Откуда это? — рявкнул страшно помрачневший Чопик, ткнув Сереге в лицо смятую в гневе эпистолу.

— От Санька! — пролепетал политрук, растерянно глядя в злое налившееся кровью лицо комбата.

— Кто принес?! — прохрипел тот, сверкнув глазами.

— Не знаю, — пожал плечами Сергей, опасливо озираясь по сторонам в поисках наиболее удобного пути для вероятного отступления. — Хозяйка дала, когда с бани приехали…

Кубарем скатившись с постели на пол, краском стремглав бросился вон из комнаты и скрылся за дверью расположенной по соседству кухни, где гремела посудой невидимая отсюда хозяйка дома.

Сергей остался стоять на месте, с тупым выражением лица разглядывая лежащие под кроватью стоптанные командирские тапочки и прислушиваясь к доносящимся из кухни обрывкам резких рубленых фраз, состоящих преимущественно из разного рода междометий и выражений ненормативной лексики.

Вскоре командир вернулся. Злой, красный от возбуждения, трясущимися руками натянул на ноги сапоги и надел трофейную китайскую портупею. Бросил на ходу растерянно хлопавшим глазами товарищам:

— Пошли, живо! Нашелся гад! Брать будем, чтоб его так-растак!

Быстро одевшись и вооружившись, озадаченные бойцы неровной цепочкой засеменили за ним к выходу через кухню мимо дрожащей от страха, забившейся в угол за печку с недомытой тарелкой в руках Марьиванны.

Ничего не объясняя, Ермаков потащил друзей в расположенный на другом конце райцентра временный штаб спирткарательной чоновской экспедиции. Спустя полчаса все четверо на предельной скорости мчались по ночному городу в выпрошенной у Блевакина его раздолбанной командирской «каракатице».

— Чопа! Скажи хоть, куда едем-то! — спрашивал мрачного краскомспирта Сергей, проверяя работу частей и механизмов своего любимого ТТ. — Братва волнуется. Что происходит? Непонятки какие-то! Колись давай, командир, не лепи горбатого!

— Санька едем брать! — зло буркнул Чопик, вцепившись руками в баранку и не отрывая взгляда от дороги. — Арестуем как дезертира и шлепнем к чертовой матери именем революции, чтоб неповадно было!

— Все равно непонятно! — озвучил Сергей общее мнение о происходящем.

— Откуда узнал? Как, чего? Говори давай, чтобы все знали! Хватит в молчанку играть! Нехорошо, брат! Не по-спиртолитически!

— Хозяйка сказала, — немного успокоившись, объяснил краском. — Помнишь, Васька-бич нам про бабу говорил, с которой Санька видел в тот вечер, когда он пропал? Это ее племянница. Сегодня с утра приезжала за спиртпособием на детей и к Марьиванне заходила. Письмо передала и просила не говорить, кто принес. А сама все уши ей прожужжала о том, какой «он» хороший и как они с «ним» распишутся, когда все уляжется! Мне эта сучка сразу не понравилась, как она тут вокруг Санька крутилась, подолом трясла да глазки строила. Да и Саня тоже хорош! Других баб для него не нашлось. На старую корову с двумя детьми и золотыми зубами обзарился. Болван. Снюхался со спекулянткой-самогонщицей. Тьфу на него, говорить-то даже противно!..