Впереди на раздолбанном, выкрашенном в красный цвет «Урале» несся черный человек со страшно перекошенным лицом, в старом драном тельнике, в бескозырке с развевающимися по ветру ленточками и, дико сверкая глазами, орал что есть мочи пьяным голосом:
— Вперед! На абордаж! Демоны! Гаси демонов!
Совершенно обескураженные калдырята бросались врассыпную при приближении страшного мотоциклиста и тут же попадали под колеса мчавшихся следом за ними других лихачей, среди которых особенно выделялась троица пьяных монстров в красных футболках с надписью «Тмутараканьск» на груди и с красным спартаковским знаменем в руках. Один из них — здоровый, толстомордый детина в треухе и валенках, выпав на крутом вираже из коляски, вскочил на ноги и, голыми руками останавливая несшихся прямо на него на всем скаку лошадей, валил их на землю вместе с седоками.
В пять минут все было кончено. Прижатых к высоким песчаным откосам пытавшихся сопротивляться бандюков частью перебили, частью взяли в плен. Лишь нескольким счастливчикам удалось ускользнуть, побросав лошадей и укрывшись в непролазной лесной чащобе. Калдыреву скрыться не посчастливилось. Его нашли лежащим на земле неподалеку от штабного вагона: он был жив и даже не ранен, но находился в невменяемом состоянии. Видимо, переволновавшись, бедолага принял перед боем слишком большую для ослабленного длительной пьянкой организма дозу «успокоительного» и теперь, свалившись с лошади, мирно спал, подложив под голову ладошки и беззаботно пуская из носа большие зеленые пьяные пузыри.
Его осторожно подняли на руки, перенесли в вагон и поставили ему капельницу.
Затем погрузили в вагоны пленных партизан и четыре сотни лошадиных трупов. Едва расчистили сделанные бандитами завалы, груженный трофеями поезд двинулся в обратный путь.
Приняв допинг, Чопик прошел из отведенного для мотоциклистов вагона в соседнюю теплушку, где под охраной пьяных бичбойцов поместили пленного Калдырева. Атаман лежал на брошенном в угол ворохе соломы и не подавал признаков жизни. Среднего роста, худощавый, неширокий в плечах, с большими, жилистыми, насквозь пропитавшимися мазутом и тосолом руками, с болезненным, бледно-желтым, несмотря на загар, заросшим щетиной, одутловатым, изъеденным большими оспинами лицом и черной, чуть вьющейся, начинающей уже редеть шевелюрой, он производил впечатление тяжело больного спившегося бомжа и никак не походил на грозного атамана зловещей бандитской шайки, вершителя судеб пролетарской революции в отдельно взятом районе.
«Ему бы на базаре ящики с фруктами таскать или в пивнухе за клиентами пиво допивать, а не шашкой махать», — подумал комбат, с любопытством разглядывая вблизи жалкий ворох грязных рваных импортных тряпок и дряблых мышц, бывший еще полчаса назад диктатором всея Калдырей и грозой всех местных комиссаров и спиртзаготовителей.
«Плюгавенький мужичонка! Тьфу! Человечишко! — размышлял сам с собою Ермаков, выходя из полутемной душной теплушки в свой щелявый холодный вагон и садясь на корточки в кружок собравшихся вокруг канистры со спиртом товарищей. — Откуда же в нем сила такая? Ведь кажется, тресни разок — и развалится! Нет. Правильно все-таки в книжке написано, что “сила вина несказанна”… Не в нем сила, а в вине. Есть люди, которые и без вина сами по себе смелые да храбрые. Им и пить не нужно — и так все могут. А уж, выпьют когда, тут их и вовсе ничем не остановишь — таких делов наделают, успевай оттаскивай! Герои, одним словом. Вино только отчетливее проявляет, рельефнее обозначает и усиливает в них от природы им данные положительные черты характера.
Таковы Федя Шилов и Витька Вракин. Это героические люди, пламенные революционеры, рожденные для борьбы и в борьбе обретающие смысл своего существования.
А Калдырев? Он из тех, кто в вине ищет не творческого вдохновения, а забвения своих проблем и забот, бед и горестей. Вино дает им иллюзию силы, ощущение своей гениальности и исключительности; позволяет из маленького, плюгавенького никчемного недоразумения перевоплотиться в сильную, волевую личность, которой дозволено все и для которой нет ничего невозможного. Нажрутся, сволочи, и ну давай пальцы гнуть. А прошел угар, настало похмелье, и нет ничего. Один сушняк да звон в пустой голове…»
Кто-то ткнул Чопика локтем в бок, подал предупредительно полный до краев стакан. Он вылил в себя дежурную дозу первача, сказал, весело хлопнув по плечу сидевшего рядом Серегу:
— Ну, браток, прочти чего-нить!
— Чего прочесть-то? — кокетливо пожал плечами Сергей, поеживаясь на сквозняке и поплотнее кутаясь в свою шутевенькую фуфаечку.
— Героическое чего-нибудь, — пояснил комбат. — Про братву, про подвиги разные.
— Героическое? — переспросил Серега с энтузиазмом. — Не знаю даже, чего бы такое вам прочесть!
— «Роту» давай! — рявкнуло разом несколько хриплых грубых голосов. — Читай, не ломайся! Задолбал уже!
Смущенно улыбнувшись, помполит принял на грудь полный стопарь и принялся декламировать:
Дайте мне роту, возьмем в штыки,
Кончим их всех на раз!
Пусть толстобрюхие мудаки
Пику получат в глаз.
Дайте мне роту, тряхнем сильней,
Врежем от всей души,
Чтобы исчезли навек скорей
Эти гнилые вши!
Дайте мне роту, и мы с братвой
В лютый мороз, в пургу
Ринемся смело в смертельный бой
Наперекор врагу.
Дайте мне роту, и мы пойдем
Весело, в полный рост;
Дайте мне роту, и мы смагем
Счастье схватить за хвост!
Дайте мне роту! Чего мы ждем?!
Сколько же можно ждать?!
Дайте мне роту, и мы умрем.
Дайте же, вашу мать!
Братва одобрительно загудела, аплодисментами и едкими словечками стараясь подбодрить рассказчика, а Серега сказал спокойно:
— А ведь это я про Новосимбирск сочинил. Помните, на станции?
— Понравилось, значит? — спросил Ермаков, смеясь. — Я же сказал, главное — натиск! Ладно, погоди, братишка, мы их еще возьмем на штыки, так что чертям тошно станет. Тока время дай! Время, брат, оно все лечит…
Уже светало, когда груженный пленными бандитами и тухлой кониной поезд добрался до райцентра.
На пустынном, оцепленном чекистами перроне маленького железнодорожного вокзала его героический экипаж встречало заранее извещенное по рации руководство спирткоммуны.
— Ну, как? Чего? — поздоровавшись тепло, подступил было к усталому, сонному Чопику с расспросами не по-праздничному серьезный и настороженный Витька Вракин. — Калдырев здесь?
— Все пучком! — махнул тот рукой в сторону вагона, из дверей которого выводили под руки пьяного, жалобно стонущего атамана всея тайги. — Принимай гостей.
И не оглядываясь, побрел к зданию вокзала. Предчека остановил бойцов, тащивших на себе раскисшего Пантелея, заглянул в его мутные бессмысленные глаза, ничего не сказав, сплюнул злорадно-презрительно себе под ноги и отправился догонять Ермакова.
На привокзальной площади возле предупредительно поданной к самому крылечку «каракатицы» комбата с председателем окружили неведомо как прознавшие о сенсационном происшествии журналисты районных газет и областных телерадиокомпаний. На опухшие от пьяной бессонницы головы героев посыпался град глупых, один другого нелепее вопросов.
