Рядом из темноты доносится чей-то сиплый шепот. Усталый полусонный голос нараспев тянет знакомый похабный стишок:

— Дождик, дождик моросил…

Ты не давала, я просил.

Дождик, дождик перестал…

Ты давала, я не стал.

— Ванька! Ты, че ли? — спросил Пантелей, поворачивая голову туда, где, он знал, невидимый в ночи, сидит на корточках, прислонившись к дереву, его вечно пьяный начштаба. — Взгрустнулось?

— Не знай… — бросил тот равнодушно-рассеянно. — Тоска. Душа, вишь-ка, веселья просит, а тут морось одна…

— Как думаешь, будет еще сейгод рыбалка или все уже? — перебил его атаман. — С погодой-то вишь чего?!

— Не знай… — так же равнодушно-рассеянно отозвался начштаба. И Пантелей почувствовал нотку ехидства в голосе собеседника. Он не видел Ванькиного лица, но догадался, что тот ухмыляется. — Поживем — увидим. А щучку бы копченую да к пивасику сейчас — это да-а!..

Поморщившись, батька отвернулся и закрыл глаза. Что поделать — Ванька не склонен к сантиментам. Он вырос в тайге. Для него рыбная ловля такой же естественный физиологизм, как питье самогона, битье баклуш или дефекация. Романтическая составляющая рыбалки ему неведома. Это для Пантелея рыбалка — любимое увлечение. Это для него она главная радость в жизни наравне с пьянкой, стяжательством и мастурбацией, душевный отдых в перерывах между боями и запоями. Он фанат рыбалки. Он знает о ней все. Он знает все рыбные места в районе, он знает, где и когда какая рыба клюет, а какая нет, и может сутками бродить по тайге от озера к озеру ради одной-единственной удачной поклевки. Он сам вяжет сети, мастерит рюжи, морды и бредни, донки и продольники. Он разбирается в прикормке для рыб. У него дома целая коллекция дорогих, ювелирной работы блесен, телескопических удочек и спиннингов. На рыбалке он забывает обо всем. И когда на зорьке, сидя с удочкой в старой резиновой лодке посреди окутанного густым туманом лесного озера, он с головой уходит в себя, оставшись наедине со своими мыслями в окружении звенящей утренней тишины, ему не нужно ничего, кроме бутылки водки, гаванской сигары и хорошего клева.

Многие не разделяют его восторгов и втихаря посмеиваются над ним. Ванька — из их числа. Но Пантелей не обижается на него. Ведь он лично беспредельно храбр. И очень ловок в чисто практических делах. Умеет организовать людей, наладить взаимодействие отдельных подразделений, спланировать любую операцию. Да что там — он даже в состоянии перепить самого закаленного спиртом и анашой Пантелея, а это лучшая рекомендация для любого человека из окружения атамана, не говоря уже о такой величине, как начштаба.

Вот и в этот раз, едва получив общие указания, сразу сообразил, что засаду лучше всего организовать в Японской балке. Балка эта на самом деле никакая не балка. Это песчаный карьер, оставшийся от бывшей здесь так называемой Хитрой горки. Когда после войны пленные японцы строили железную дорогу из райцентра в Новосимбирск, они срыли мешавшую проведению работ гору: песок употребляли для сооружения насыпей в низменных и заболоченных местах, а по дну образовавшегося огромного карьера проложили рельсы. Лучшего места для нападения на поезд не сыскать. Влево и вправо от железки на несколько сот метров тянется ровное поросшее карликовым кустарником пространство, ограниченное по краям высокими, почти отвесными песчаными стенами, за которыми начинается непроходимая тайга. Из самого карьера, протянувшегося больше чем на километровую длину, есть только два выхода, прорытых в его песчаных склонах так, чтобы между ними могли свободно проходить железнодорожные составы. Ванька заминировал оба выхода из карьера, а на склонах расположил своих в зюзю пьяных головорезов, разделив их на две равные по численности группы. Теперь остается только спуститься к блокированному спереди и сзади поезду, разоружить охрану и задним ходом отогнать состав к боковой ветке, ведущей к Сивухину. Круто!..

— Скока там человек-то всего? — спросил шепотом начштаба, подходя неслышно к задумавшемуся о своем атаману.

— Чего? — отозвался тот рассеянно.

— Охрана в поезде какая, говорю, — чуть понизив голос, повторил Ванька. — И чем вооружены?

— Да хэзэ, — пожал плечами Калдырев. — Штук сто алкашей с арматурой и ПРами, на передней платформе ДШК, на задней — зенитка без колес. Тока она не стреляет — замок пропили — для виду стоит.

— Ладно, ништяк! — удовлетворенно кивнул головой начштаба. — Один к пяти — нормальный расклад.

Он вдруг осекся и, насторожившись, прислушался к шуму окружавшей их тайги.

— Кажется, идет; пора, Пантелей!

— Идет, — подтвердил батька. — Давай, командуй!

Ванька вынул из кармана портативную рацию, сказал, нажав на кнопку: «Бивень, Торпеда! Приготовились. Объект на подходе. Начинаем по сигналу».

Спрятав рацию в карман, он вернулся к дереву, возле которого сидел до сих пор. Там его поджидал привязанный оседланный гнедой. Бросил весело Пантелею, садясь в седло: «Ну, что, атаман, по коням! Ни водки, ни вина! Спирт в помощь!»

— К черту! — шепнул Пантелей, вставляя ногу в стремя. — Хреном те по лбу!

Прошло минуты две-три. Доносившийся со стороны дороги мерный гул усилился. Стал отчетливо слышен стук колес приближающегося состава. Наконец из-за поворота вывернули два тусклых желтых огонька-глаза, обозначив своим появлением присутствие долгожданного локомотива. Осторожно сбрасывая скорость, поезд начал втягиваться в Японскую балку через узкую горловину северных песчаных ворот. Он прошел уже большую часть пути по дну котлована, когда мощный взрыв потряс окрестности. Тотчас обвал перегородил проезд, засыпав его многометровой толщей песка. Раздался дикий металлический скрежет. Из-под колес локомотива вырвались густые снопы желтых бешеных искр — вовремя заметивший опасность машинист ударил по тормозам. Пролетев еще несколько сотен метров, поезд остановился возле самого завала. И немедленно притаившиеся в засаде бандиты выскочили из скрывавшей их от посторонних глаз тайги. Скатившись по крутым откосам карьера, с громким гиканьем и улюлюканьем ринулись к замершему на путях составу, на ходу обстреливая его из рогаток и самопалов, забрасывая платформы бутылками со спиртом.

Конная лава стремительно приближалась к заветным цистернам. Бандиты были уже в двух-трех десятках метров от железнодорожного полотна, и казалось, никакая сила не может остановить их.

Внезапно в бортах, черных от мазута многотонных цистерн, с грохотом открылись неизвестно откуда образовавшиеся большие квадратные люки.

Тупые морды тяжелых станковых пулеметов и хитрые остренькие рыльца ручных гранатометов зло, не по-доброму глянули в упор на непрошеных гостей. Шквал огня обрушился на растерявшихся бандитов. Пятьдесят пулеметов и две сотни автоматов принялись безостановочно строчить по нападавшим, нещадно выкашивая их плотные ряды.

Лава запнулась, остановилась, задние навалились на передних, передние кубарем покатились под колеса поезда, сраженные десятками, сотнями пуль. Охватившая всех растерянность сменилась страхом: сообразив, что произошло, всадники стали разворачивать громко ржавших коней, стремясь поскорее уйти из-под обстрела, натыкались на соседей, сбивали с ног бегущих товарищей, топтали раненых и умирающих. Сотни обезумевших от ужаса людей заметались по арене замкнувшегося между откосами карьера и огнедышащей змеей зловещего поезда пространства, среди вспышек гранатных разрывов и бесконечных потоков трассирующих пуль.

А из распахнутых дверей нескольких сгрудившихся в центре состава теплушек по наспех сброшенным сходням с ревом вылетали на полном газу мотоциклы с колясками. Сидевшие на них мотоциклисты гоняли кругами отчаявшихся в спасении бандитов, расстреливая их из заряженных спиртом водяных пистолетов и пейнтбольных ружей.