Взяв со стола калькулятор, атаман быстро произвел необходимые вычисления. Высветившаяся на табло семизначная цифра приятно удивила.

— Минимум… — прошептал он взволнованно. — Минимум… Если по цене цветного лома… — и пересчитал заново…

Так. А почему тогда затычка осталась в бочке? Почему Чопик пьянствует в бане, вместо того, чтобы сопровождать лично столь ценный для республики груз? Может, золота там нет и все это подстроено Вракиным и Спиртчекой, чтобы заманить его в западню? Нет! Хотели бы заманить — кто-нибудь из комиссаров поехал бы обязательно. Отчего же они пьянствуют, зная, что у них в дороге полтонны золота, сопровождаемое сотней пьяных вдупель ментов и бичей?

Потому что доверяют Фуфелу, как идейному, проверенному в деле бойцу. Потому что всерьез полагают, будто о существовании золота никому, кроме них, не ведомо. Потому что знают от Фунтика о его, атамана, запое и рассчитывают, что запой этот продлится, как обычно, две-три недели. Потому что думают, что он пьянствует сейчас в ста километрах севернее, на другом конце района у одной из своих многочисленных любовниц. Потому что надеются пустить его по ложному следу, объявив во всеуслышание о том, что состав со спиртом пойдет в Новосимбирск, в то время как конечной целью его следования является столичный Спиртоград. Потому что верят россказням его агентов о намеченном на День Революции налете банды на райцентр. Верят и боятся. Боятся и ждут в гости.

Но зря они дожидаются его в Курниковской! Он туда не пойдет. Он ударит по поезду и убьет сразу двух зайцев: и отожмет украденный у народа спирт, и приберет к рукам комиссарское золотишко. Некоторое количество спирта нужно будет непременно раздать людям — это резко повысит его популярность и окончательно уронит остатки былого авторитета местного Спиртсовета. А большую часть спирта он продаст своим мосховским друзьям, орудующим на тамошнем черном рынке алкоголя. Золотишко сразу в баксы и на заграничные счета пораскидать, чтоб проценты капали.

Тогда и сыну на учебу и отдых, и им с женой на безбедную старость хватит. Еще и семейный бизнес можно будет организовать. Он же всегда мечтал открыть по всей стране сеть распивочных «Пантелеюшка»… Как же он любит, когда жена зовет его ласково по имени!..

Только надо золотишко по-тихому взять! Чтоб братва не догадалась. Фуфела шальная пуля может, к примеру, догнать, а которые ящики сгружать будут, тех вообще никто не хватится, если сгинут невзначай. Время сейчас такое: сам о себе не подумаешь — никто о тебе не подумает. А о краснопузых после такого конфуза их же начальство столичное и позаботится. Вракина со товарищи в первую голову к стенке! А без них и всей спирткоммунии две недели сроку жить останется. Или сами разбегутся, как тараканы, или пущай его дожидаются, пока он райцентр на приступ возьмет!

Пантелей вернулся в гостиную. Взяв еще пива, уселся перед окном с мобильным в руке. Дело серьезное. Лучше, конечно, со штабом обсудить, детали проговорить, расписать диспозицию… Но пока обсуждаешь да расписываешь, уже и поезд уйдет. Да и не скажешь им, что кроме спирта там еще полтонны золота едет. Делиться заставят. А если на всех разделить, что останется? Это ж по кило на рыло! Пропьют за месяц и не вспомнят о его, батькиной, доброте. А ему свою жизнь устраивать надо, детям после себя что-нить посущественнее оставить, чем неподъемные карточные долги да славу первого во всей Сибири бандюка и алконавта.

— У аппарата! — услышал он в трубке заспанный голос своего начштаба. — Чего не спишь, Пантелей Митрофаныч?

— Да вот не спится что-то, — отозвался Митрофаныч прикрывая трубку рукой и понижая голос. — Поднимай людей, Ваня! Всех, сколько есть! Чтоб в двадцать три ноль ноль все были в Японской балке. Включай план «Перехват». Как и предполагали! Буду у тебя через полчаса, все, давай!

Сбросив номер, он стал собираться в дорогу: набриолинил волосы, надел лапти и овчинный тулупчик, положил в котомку кусочек хлеба, шмат сала и луковицу, сунул за пояс наган, а в карман увесистую лимонку, зашел в детскую попрощаться с сыном.

Макс смотрел телевизор, сидя на ковре, Мария что-то вязала на спицах, забравшись с ногами на диван. Пантелей на цыпочках подошел к ней сзади, осторожно обняв за плечи, нежно приложился губами к жирно лоснившейся в полумраке лысине.

— Я отъеду ненадолго, дорогая! Не волнуйся! Если что — я на телефоне. Хорошо?

— Опять? — спросила Мария, обнимая его рукой за шею. — Не бережешь ты себя, Пантелеюшка! Не ровен час, выйдет чего!..

— Потерпи еще! — отвечал он твердым, как спирт, голосом. — Не долго уже. Скоро уедем отсюда и заживем по человечески. Все, что захочешь, у тебя будет, обещаю!

— У меня все есть! — спокойно парировала она, снова принимаясь за вязание. — Ты бы пил поменьше — совсем хорошо было!

— Папа, ты куда, на войну, да? — затараторил сынишка, бросаясь на немытую папину шею и принимаясь ласково тереться щекой о недельной небритости щетину. — Меня с собою возьми! Пожалуйста!

— Ты, Максочка, мал еще! Неча! — он ласково потрепал сына по белобрысой вшивой голове. — Я тебе лучше чекиста живого привезу, хочешь?

— Хочу! — радостно завопил ребенок, соскакивая на пол с выхваченным у отца из-за пояса наганом и целясь лежавшему под телевизором коту Ваське в голову. — А на что он мне?

— Ну, с ребятами в индейцев играть пойдете — заместо лошади будет! — улыбнулся атаман, отнимая у сына опасную игрушку. — Или даже двух привезу. Второго медведем нарядим и по лесу пустим. Кто из вас его подстрелит, тому суперприз — коробка шоколадных яиц с сюрпризом!

— Ур-р-ра-а-а! — заорал что есть мочи Макс, швыряя в Василия снятым с ноги шлепанцем. — Бей картавых, пей водяру!

— Тип того… — буркнул второпях Пантелей и, еще раз поцеловав женину лысину, вышел на улицу, к поджидавшему на вертолетной площадке геликоптеру.

***

Тяжелые свинцовые тучи затянули ночное небо, заслонив своими жирными рыхлыми тушами висевшие с вечера над уснувшей беспокойным и зябким осенним сном тайгой луну и звезды. Льет не переставая противный холодный дождь. Потемнели трава и кусты. Раскис суглинок. Промокли до нитки, продрогли люди и кони. От ветра и сырости не спасают даже лошадиные дозы принимаемого ежеминутно внутрь «для сугреву» первача. Вода льет с небес отвесной стеной, стекает по лицам, рукам, забираясь под одежду. Люди волнуются, люди хотят курить. Но курить нельзя — атаман строго-настрого запретил. Яркие огоньки тлеющих в темноте папирос могут выдать притаившийся в засаде отряд.

Люди устали после многокилометрового ночного перехода, людей с бодуна мучают сушняк и икота, люди засыпают на ходу…

Только атаман Пантелей не хочет ни спать, ни курить. Только атаман Пантелей сохраняет олимпийское спокойствие. Только для него сейчас не существует ни холода, ни сырости, ни сушняка. Он один знает истинную цель этого всенощного бдения. Ему одному известен скрытый смысл всего происходящего здесь. Если бы не сгустившийся вокруг ночной сумрак, можно было бы разглядеть, как он кривит в тихой, ехидно-презрительной ухмылке свои побелевшие от холода губы. Он улыбается, предвкушая ожидающие его совсем скоро богатство и славу, роскошь и комфорт, сытость и излишества. Он заранее радуется безбедному счастливому будущему, которое сейчас он выковывает чужими руками для себя и своей семьи. Он смеется в душе над окружающими его недалекими скудоумными людишками: и над своими подручными алкашами, и над глупыми жадными курниковскими комиссарами, вознамерившимися обвести вокруг пальца его, самого атамана Калдырева. И те, и другие всего лишь идиоты, послушные исполнители его царственной воли. Сами того не подозревая, они выполняют задуманное им, играя по его, им написанным правилам в его, им же придуманную игру, приближая час его полного торжества. Как бараны, послушно идущие на бойню за вожаком, они идут, не зная куда, чтобы бесславно погибнуть в расставленные им повсюду ловушки, оплатив своими жизнями его личное счастье и благоденствие. Он вершитель их судеб. Он человек, принимающий решения, от которых зависит, жить или умереть всем этим многочисленным насекомым в человеческом обличье. И пусть они не осознают этого, но это факт. А против факта, как известно, не попрешь…