Сейгод он уже трижды успел поджениться на молодых и красивых девках в разных концах района, но Мария по-прежнему остается для него самой умной, самой красивой, самой любимой, самой доброй и ласковой. Он с ней уже восемь лет, и их сыну в декабре исполняется шесть. Парень весь в мать. Такой же кривоногий, сопленосый и гнилозубый. Скоро они ждут прибавления семейства. Наверное, девочка тоже будет копия матушка родимая! Он уже знает, какой подарок преподнесет супруге на рождение дочери: новенькая надувная резиновая лодка с японским подвесным мотором на двадцать лошадей будет для нее достойным вознаграждением. Ну, и на рыбалку с мужиками будет на чем ездить.
Она уже водит мотороллер, научится и с лодкой управляться. Ведь она может все! Она у него особенная, не похожая на других. Она, несмотря на всю свою любовь к мазохизму, никогда не позволяет бить себя безнаказанно. В ответ на грубость или лупит по морде, или разворачивается и уходит, ставя его на неделю в жесткий игнор. Лупит его, беспощадного и жестокого атамана Пантелея Калдырева, для которого нет ничего святого, для которого не то что ударить, а даже убить кого бы то ни было так же естественно, как выпить стакан воды или сплюнуть, для которого убивать людей — это что-то навроде легкого спорта, приятного безобидного развлечения.
Она знает это, но не делает ему скидки на тяжелое детство, сложный характер и хронический алкоголизм. И за каждое грубое слово, за каждую зуботычину он расплачивается с ней слезами, многочасовыми ползаниями на коленях, уговорами, мольбами о прощении, о возможности снова оказаться рядом с ней, держать ее за руку, гладить по лысине, смотреть не дыша в ее маленькие свинячьи глазки, слушать с замиранием сердца чарующие звуки ее хрипловатого прокуренного голоса.
Вот и сегодня он, не подумав, незаслуженно обругал ее и теперь должен понести суровое наказание за свой отвратительный поступок. Обхватив руками раскалывающуюся на части голову, Пантелей уселся на диване и нащупал босыми ступнями валявшиеся под диваном тапочки. Ему захотелось пойти к жене, встать перед ней на колени, обнять ее, целовать подол ее платья, сосать грязные с пораженными грибком ногтями пальцы ее кривых волосатых ног, молить ее о пощаде, чувствовать свою никчемность, свое ничтожество, надеть намордник, кожаное белье, засунуть себе в зад анальную пробку с шипами и, подставив лицо под струи долгожданного золотого дождя, кончить с наслаждением на заскорузлые супружнины кирзачи…
Вспомнив о том, что уже шестой час и необходимо подумать о предстоящей сегодня операции, Пантелей вынул из холодильника упаковку чешского баночного пива и уселся поудобнее перед раскрытым в сад окном.
— Сегодня седьмое сентября — годовщина Великой курниковской спиртолитической революции, — думал он, раскуривая трубку. — В райцентре торжественный митинг с парадом и демонстрацией. Флаги, цветочки, шарики… Раздача халявного спирта бездарным бомжам и совслужащим.
Атаман ухмыльнулся. Давно ли он, как дурак, торчал вместе со всеми в очередях за бесплатным пойлом?! А сегодня у него спирта столько, что он один может круглогодично поить весь район от мала до велика. И он их напоит! Будьте покойны! Он им устроит пьяный рай на земле! Накачает под завязку до блевотины и сопливых пузырей. Но сначала он умоет кровью всех этих дармоедов — комиссаров, возомнивших себя хозяевами жизни. Он им устроит! Он им покажет, почем литр спирта! Они и сами чувствуют, что не долго им осталось хозяйничать на его земле — спешат доделать свои грязные дела, пока он не устроил им армагедец в отдельно взятом сортире. Сегодня ночью в Новосимбирск уходит эшелон со спиртом. Сто двадцать пять цистерн — крупнейшая за всю историю района партия, когда-либо собранная краснопузыми. Это его спирт! Спирт, отобранный комиссарами у простых курниковских работяг-самогонщиков, у изнывающих с похмела, мучимых сушняком стариков, женщин и детей. Ради своих бредовых идей, ради мечты о всемирном братстве всех спивающихся они не останавливаются ни перед чем. В жертву лженаучному спиртолитическому учению они готовы приносить сотни и тысячи жизней наркоманов и алкоголиков. Может, где чего у них и получится, но только не здесь! Год назад он поклялся, что будет защищать местный пьяный пролетариат от произвола краснопузых до последней капли спирта, до последней ампулы морфия! Пришло время исполнить обещанное. Ни один литр народного спирта не уйдет за пределы района. Действовать! Ударить внезапно туда, где не ждут! Разом покончить и со спиртналогом, и со спирткоммуной, с Вракиным, с этой бешеной собакой — Чопиком и его отморозками.
Агент Фунтик сообщает, что вся комиссария пьянствует сегодня в Коноплевских банях. Там все! И Вракин с Ермаковым, и Дубасов, и Блевакин… Налететь среди ночи, застать врасплох и под нож! Но нет — опасно! Баня оцеплена тройным кольцом чоновцев и спиртмилиции. Все части гарнизона приведены в боевую готовность. На перекрестках блоки, на выездах из города — артиллерийские засады, на крышах — тридцать восемь снайперов! И все это ночью, втихаря! Не спроста это, ой не спроста! Дрожат краснопузые за свою шкуру. Боятся его! Знают, с кем имеют! Ждут в гости, готовятся к встрече. Заманивают в ловушку, вроде как на сладкий десерт приглашают: «Смотрите, дескать, пан атаман, какой у нас в мышеловке сырок ароматный! Милости просим к столу!»
Щаз! Нашли дурака! Фунтик в штабе у краснопузых не последний человек. Ценный кадр! Никогда не подводил. Вон у Пьяной речки — до чего виртуозно спиртотрядовцев слил! Хоть бы кто догадался, хоть бы понял кто! Если он сказал, что в Курниковской засада — значит, так и есть.
Пантелей отставил в сторону жестянку с пивом. Поднявшись со стула, прошелся по комнате взад и вперед с заложенными за спину руками. Постоял в задумчивости перед холодильником, взглянув на часы, отправился в свой кабинет. На тумбочке возле письменного стола тихо потрескивал факс. Нетерпеливой рукой атаман вытянул из барабана еще теплый листок. «Ржавье в пути. Пять мест. Сели в Красной Шняге. Затычка в бочке. Все в ауте. В балке чисто. Фуфел», — прочел он с заметным волнением. Лицо его озарилось зловещей улыбкой. Он зашагал по кабинету из угла в угол, ероша растопыренной пятерней грязные кишевшие вшами волосы, снова и снова вчитываясь в текст письма.
Он давно ждал этого сообщения! Ждал, как евреи ждали манны небесной, как африканские туземцы ждут дождя в засушливый год… Фуфел — его человек в комендантской роте, внедренный в органы ради одной-единственной цели, ради этих нескольких факсимильных строчек. Не первый день ходят слухи о том, что разгромленные им у Пьяной речки отчаявшиеся комиссары намереваются вывезти на Большую землю активы районного отделения Спиртбанка и экспроприированные по всему району у кулаков-самогонщиков ценности, включая большое количество золота в слитках, монетах и ювелирных изделиях. До сих пор никто не мог сказать с уверенностью, существует ли такой план и когда краснопузые могут попытаться осуществить его на практике. Эта факсограмма означает только одно — напуганные последними неудачами и не рассчитывающие продержаться даже до Нового года комиссары решили действовать. Пять ящиков с золотом и ценными бумагами уже погружены в поезд и находятся на пути в Новосимбирск. Хитрые совдеповцы отправили золото не спецвагоном, а тем же самым поездом, в котором собираются вывезти экспроприированный в районе спирт. Для таких тупорылых недоумков, как они, это конечно же верх конспиративного искусства.
Но при чем здесь Красная Шняга? Калдырев подошел к развешенной на сене напротив стола карте района. Отыскав на ней интересующую его станцию и сообразив, что к чему, не удержался и хлопнул себя ладонью по лбу. Потом достал из сейфа початую бутылку коньяка и, сделав несколько жадных глотков, обтер губы рукавом.
Красная Шняга расположена на железнодорожной ветке, соединяющей Курниковскую со Спиртоградом. Ветка на Новосимбирск проходит через Черные Лохи. Значит, спирт предназначается не для новосимбирских бичей и алкоголиков, а для столичного пролетариата. Поэтому и золото отправили вместе со спиртом — в Спиртограде в центральном отделении Спиртбанка легче всего преобразовать золотые побрякушки в хрустящие зеленые бумажки для последующего перевода в офшоры. Ловко придумано! И сколько же они с этого дела поимеют?
