— Слушай! Раз Саня пропал, может, я того, с вами на поезд в ящике?

— спросил предчека шепотом, с силой сжимая плечо товарища. — Вместе надежнее!

— Нельзя! — решительно парировал комбат. — Вам с Блевакиным в городе нужно быть неотлучно. Вдруг Калдырев силы разделит да одновременно и тут и там ударит?! А тебя нет! Представь! Эти, что ли, — он презрительно сморщился, кивнув головой в сторону столпившихся возле рулетки партаппаратчиков, — банду отбивать станут?! С поездом я и один управлюсь. Не таких делывали! Ладно! Сколько уже?

— Без четверти семь, — ответил Витька, вглядываясь в циферблат часов.

— Пора… Машина здесь?

— Здесь, — подтвердил Вракин. — Пошли, что ль? Может, на посошок?

— Со мной в гроб положишь мне на посошок! — хмыкнул Чопик ехидно и не спеша направился к выходу из оранжереи.

Подобрав у бассейна любезничавших с нимфами Серегу и Каляна, а возле барной стойки с аппетитом уплетавшего заварные пирожные с масляным кремом Жирабаса, бичкомбат с предчека прогулочным шагом проследовали мимо парилки в подсобку котельной. Возле стены рядком стояли пять больших обитых железом деревянных ящиков с крышками.

— Ништяк! — удовлетворенно констатировал неприхотливый комбат, пробуя на ощупь расстеленную на дне ящика гнилую прелую солому.

— Залазим, ребята. Едем на спецзадание. Все инструкции на месте!

Удивленные бичбойцы стояли, разинув рты, и не трогались с места. В глазах у них читалось недоумение.

— Чего вылупились?! — крикнул Чопик полушепотом. — Живо! Говорю, ответственное спецзадание государственной важности. Закройтесь изнутри на задвижки, и чтоб ни звука, пока сам не позову. Я с вами, значит, все нормуль! Не дрейфь!

Серега с Каляном молча полезли в ящики, поудобнее устроились на соломе.

— А ты чего? — спросил командир оставшегося на месте Жирабаса.

— Полезай живо! Оглох, что ли?

— Я не хочу! Не надо! Пожалуйста! — запричитал тот, съежившись всем телом под неприветливым начальственным взглядом. — Я боюсь! У меня кастратафобия!

— Живо в ящик, мать твою, так-растак! — зло и с придыханием зашипел ему в лицо вспыхнувший разом комбат. — Лезь и заткнись! Чтоб ни звука!

Он с силой встряхнул за плечи содрогавшегося в беззвучных рыданиях Жирабаса и пинком загнал его в ящик, захлопнув крышку перед самым носом пытавшегося выскочить нытика. — Засов задвинь! А то гвоздями крышку приколочу! — приказал, наклоняясь к крышке ящика. И дождавшись, когда скрежетнул засов, добавил почти ласково: — И чтоб ни гу-гу! Пикнешь — пристрелю!

Подойдя к ожидавшему у входа в подсобку Вракину пожал его дружески поданную на прощание руку: — Давай, братишка! Счастливо оставаться! Будь начеку — не посрами Чеку! А бичбат не подведет!

— Будь и ты здрав, друже! Расти в шишку! — улыбнулся Вениаминыч, крепко сжимая товарища в своих богатырских объятиях. — Завтра увидимся — обмоем! Ты, главное, Калдыря не упусти! Хитрый черт — сбежит чего доброго…

— Не сбежит! — заверил Чопик. — Ноги коротки супротив Северного флота! У меня троюродный племянник — чемпион района по бегу на сто метров! Это тебе не хухры-мухры! Это, брат, генетика!

Они еще раз крепко обнялись. Забравшись в свой ящик, Ермаков закрыл за собой тяжелую кованую крышку и погрузился в кромешную тьму.

***

Когда-то он мог залпом выпить литр водки и дойти с работы до дома без посторонней помощи. Когда-то он отключался на месте только после восьми выпитых без закуски поллитровок. Когда-то он за сутки выходил из штопора после тяжелейшего двухнедельного запоя.

Теперь не то! Годы берут свое. Пять сотрясений, перелом основания черепа, две прободные язвы желудка, аппендицит, цирроз печени и застарелый геморрой дают о себе знать. Сушняк, несвежее дыхание, периодические приступы поноса и рвоты стали его постоянными спутниками. Без них не обходится ни одна пьянка, от них не спасают ни лекарства, ни бабкины коренья и заговоры. Сегодняшнее похмелье настоящая пытка, хоть и пил он всего ничего — дней десять, не больше! Фомич говорит, если сейчас не завязать, то через годик-полтора… Фомич, конечно, старый, опытный алкашина и грамотный зоотехник советской еще закалки, но тут он загнул! Завязать? Что значит завязать?! Как такое вообще возможно? Это в голове не укладывается! Чтоб он завязал с пьянкой, да ни в жисть!

С трудом раскрыв опухшие, подсвеченные безобразными черными фонарями веки, Пантелей поднимается с дивана и, пошатываясь, бредет к холодильнику. Голова раскалывается, в желудке урчит, к горлу подступает противная тошнота. Дрожащими руками обшарив набитый пивом холодильник и не найдя искомого, он садится за стол и, морщась от изжоги, кричит хриплым срывающимся голосом: «Мария! Рассолу дай! Помру ведь!»

Из кухни на зов прибегает Мария и, подав Калдыреву стакан с рассолом, ставит перед ним тарелку с аппетитно дымящейся рисовой кашей.

— На вот, поешь! — говорит она спокойно и вкрадчиво. — А то со вчерашнего не жравши! На водичке, вкусная, полезная кашка! Поешь ужо!

Выпив рассола, Пантелей принимается ковырять ложкой в тарелке с кашей.

— Скока времени щас? — спрашивает, глядя на жену мутными слезящимися глазами.

— Половина шестого уже. Ешь! — настойчиво повторяет она.

— Вечера?

— Вечера!

— У, ё-о-о… — стонет атаман и выплевывает непрожеванную кашу в тарелку. — У, ё-о-о… Горячая, блин! Дура! Обожгла же! Сварила! Мать твою!..

От удара кулака по столу тарелка взлетает на воздух и с треском падает на пол, окатив брызгами каши трущегося возле ножки стула кота. Ошпаренный кот с диким воплем прыгает Пантелею на ногу и впивается когтями в голое колено.

— А, Васька, блин, сука, зашибу! — с ревом вскакивает из-за стола, роняя стул, Калдырев и скидывает Ваську на пол. Отфутболенная мощным пинком под зад увесистая кошачья тушка вылетает в раскрытое окно и исчезает в зарослях шиповника. Раненный Василием хозяин, отчаянно матерясь, бросается на диван и утыкается головой в подушки.

— Пантелеюшка, миленький! Давай я посмотрю! — ласково подступается к нему супруга.

— Иди ты! — отмахивается в ярости Пантелей. — Дура!

— Давай посмотрю! — не отступается та, не обращая внимания на его истерику. — Надо хоть йодом помазать, а то инфекцию, не ровен час, занесешь. Знаешь, сколько у кота на лапках заразы всякой?!

— Пошла вон, дура дебильная! — орет атаман и, приподнявшись на постели, наотмашь кидает в свою благоверную одну из лежащих вокруг него подушек.

— Ну и лежи себе! — спокойно отвечает дура, подбирая с пола осколки разбитой тарелки. — Успокоишься — сам приползешь.

Калдырев остается лежать на постели, покряхтывая. Чувство, похожее на раскаяние, овладевает им. Ему хочется окликнуть жену, вернуть ее назад, сказать что-нибудь ласковое, обнять, усадив рядом с собой, почувствовать на своей голове ее сильные мозолистые руки.

Невысокого роста, кривоногая и толстозадая, с редкими, тонкими забранными в пучок волосами, с рябым, прыщавым, в коростах лицом, хитро прищуренными свинячьими глазками, Мария являет собой образец спокойствия и невозмутимости. Никакой суетливости, никакого страха перед супругом. Неторопливые, уверенные движения, тихий, пропитой, прокуренный, с хрипотцой голос… Она всегда веселая, приветливая и общительная. Когда она смеется, то закатывает кверху свои маленькие свинячьи глазки и обнажает в улыбке мелкие, гнилые, желтые от табака нечищеные зубы.

Эти мелкие гнилые зубки, сопливый, чуть вздернутый носик, хитренькие мутные глазки делают ее похожей на маленькую вонючую лягушку. Это Пантелей любит в ней больше всего! Это он ценит в ней выше ее умения варить самогон и вязать теплые шерстяные броненоски.

За озорной независимый нрав и острый язычок он любит ее больше, чем за прагматический, не свойственный женщине склад ума. А она умная, его Мария, очень умная! У нее целых два образования: восемь классов средней школы и курсы поваров. Семнадцати годов уехала она из глухой таежной деревеньки в город, в надежде никогда не возвращаться в эту тмутаракань. Но, познакомившись с ним на каникулах, после учебы вернулась, чтобы выйти за него замуж. Она практичная, расчетливая женщина. В мужчинах она ценит силу, самостоятельность, умение зарабатывать деньги и содержать семью. Конечно, как всякой нормальной бабе, ей нравятся грубость, насилие, отборная матерная брань, грязные, потные мужские руки, пинки, зуботычины и черные огромные синяки под глазами по праздникам. Но, если бы он не умел и не хотел делать деньги, не мог доказать ей наличие у него основополагающих мужских достоинств, никакие маты и подзатыльники не удержали бы ее рядом с ним.