— Ой, мне хреново-то как! — всхлипнул Калян, соскакивая с лежанки и торопливо заковылял к поставленному в углу эмалированному баку с двухнедельной выдержки рисовой брагой, придерживая руками, чтобы не свалиться на ходу, грязные в желтых с разводами пятнах подштанники.
— Мариванна? Вы моих галифе не видели? А то праздник сегодня, а их нет нигде, — обратился он, возвращаясь на лежанку с литровым ковшом сивухи, к хлопотавшей возле печки хозяйке — неопрятной женщине с лицом, похожим на печеное яблоко, с корявым, и по цвету, и по форме напоминающим перезрелую сливу, носом и черными мешками под глазами.
— Так у тебя, милой, цельную неделю праздник! — отвечала та, лениво позевывая. — Люди-то верно говорят: кто пьянке рад, тот накануне пьян. И не найдешь ничего!
И вынимая из духовки сковороду с аппетитно шипящим в горячем масле жарким, добавила снисходительно: — А штаны твои вон, поди, в сенях висят — обгадил давеча спьяну-то, так я в хлорочке помочила да простирнула маленько, чтобы покрасивше были. А то ведь срам один, а не штаны, так устряпаны все…
— А че, че такое было вчера? — удивленно вытаращил на нее глаза Калян.
— Ты чего, не помнишь, что ли, совсем? — удивился в свою очередь Ермаков, перекусывая нитку и надевая починенные добротно брюки.
— Не, а плохое, что ли, чего?
— Да нет, почему плохое?! Нормально все. Если не считать того, как ты по улице за Дубасовым с топором гонялся и орал, чтоб били всех «антилегентов, которые в очках и шляпах», то и вспомнить нечего.
— Ну, так это ладно! — махнул рукою водила. — Ерунда! Не убил ведь. А это че, патасу, че ли? — он с любопытством заглянул в выставленную на стол сковороду. — В муке, с перчиком! Ой, блин, красота! Люблю я деликатесы всякие кушать — страсть!..
— Так вот, хозяин наш, спасибо надоумил меня старую! — улыбнулась ласково беззубым вонючим ртом Мариванна, скосивши на Чопика подслеповатые добрые глаза и разливая по кружкам ароматную брагу. — Я-то вишь все с лучком да с лаврушкой там варила ее… А он: «Давай, говорит, как в трал флоте у нас делают, покажу тебе…»
— Ну ты, блин, Мариванна, молодец! Ваще, блин, даешь! Ага! — принялся было нахваливать приятно пахнущую стряпню Калян, но командир строго оборвал его на полуслове: — Давай ешь скорее! Нечего тут рассусоливать, на митинг опоздаем. Я тебе официальное лицо, командир Особой спиртэкспедиции при райспиртчека, а не труба на крыше, чтобы на политмассовые мероприятия опаздывать. И так вон Санька со вчерашнего после обеда сыскать не магем, а ты еще тут…
Комбат быстро доел свою путассу, запил ее брагой и стал нацеплять на себя переделанную из конской сбруи портупею с шашкой и маузером:
— Пошли давай! Серый с Жириком с утра в Спецраспредспирт ушли очередь занимать. А то ведь еще не успеем, так и без спиртпайка на праздник останемся. Вот здорово будет!..
Покончив с завтраком, вышли из дома и пешком отправились в расположенный в торце здания Спиртчека спиртраспредотдел.
Дождь уже прошел. В воздухе пахло осенней сыростью и прелыми листьями. В прорехи между начавшими кое-где рассеиваться тучами проглядывали рваные лоскутья по-сентябрьски холодно-голубого неба. По грязным, залитым водой улицам в направлении центральной площади валом валили пьяные бесшабашно веселые празднично-нарядные демонстранты. Звенели гармошки, орали из окон магнитофоны, мелькали кумачовые транспаранты и разноцветные воздушные шарики. Ни на минуту не умолкали пьяный смех и веселый гомон многотысячной радостно возбужденной толпы.
С трудом протиснувшись через плотные ряды собравшихся у входа в спиртраспредотдел очередников, товарищи нос к носу столкнулись с Серегой и Жирабасом. Потные, красные от напряжения, нервно возбужденные, энергично работая локтями, они выбирались из толпы с десятилитровыми канистрами спирта в руках.
— Что, опоздали?! — заорал Чопик, во все глаза глядя на канистры. Их было только две. — А Санька не видали? Так и не появился, гад?
— Не знаю, не видел еще, — отвечал Серый, тяжело отдуваясь и стирая рукавом пот со лба. — Куда вы делись в натуре? Мы вас ждали, ждали…
— Ладно, хрен с ними, — плюнул краском. — У Вракина на фуршете свое доберем! Быстро к Спиртсовету! Опаздываем уже.
Все четверо бегом бросились к площади. По дороге их обогнал спешивший на митинг Блевакин. Усадив всю компанию в свою всепогодную командирскую «каракатицу», помчался стремглав вдоль по улице, давя огромными колесами зазевавшихся кошек и собак и пугая до смерти, ко всеобщему веселью, припозднившихся поддатых демонстрантов.
— Плохо мне что-то после вчерашнего. Аж колбасит всего, спасу нет! — пожаловался он Ермакову, на ходу отхлебывая из канистры полученный в спецраспреде спирт. И помолчав, добавил, перескочив на другое: — Ну как настроение? Боевое?! А то гляди, чтобы все чики-поки без проблем. Дело-то серьезное!
Чопик только хмыкнул в ответ. Мысли его поглощены были ушедшим из-под носа дармовым праздничным первачом. На площади царило столпотворение. Все свободное пространство вокруг трибуны и стоявших перед ней частей гарнизона занято было огромной толпой. Все подступы к площади, все заборы и фонари, все окна и даже крыши домов густым плотным ковром покрывала сплошная медленно колыхавшаяся людская масса. Тяжелое белесое сивушное облако поднималось над ней окутывая удушливым смрадом все окрестности. Пестрели кумачи, плакаты, транспаранты. С трибуны гулким зябко-звенящим, словно в пустоте, эхом далеко разносился высокий писклявый невротический фальцет Дубасова:
— …В заключение позвольте еще раз поздравить вас с этим замечательным праздником и пожелать вам любви, здоровья, успехов в работе и счастья в личной жизни. Да здравствует спиртолитический демократизм! Да здравствует религиозный сепаратизм! Да здравствует индивидуальное культурное самогоноварение!
Жидкие неуверенные хлопки собравшихся возле него прихлебателей потонули в мощном шквале по-хулигански задорного свиста и громких криках: «Позор!» и «Долой!»
Чопик с Блевакиным поднялись на трибуну. Дубасова сменил Вракин.
— Товарищи! — звонкой медью загудел в раструбе помятого жестяного рупора его могучий, чуть простуженный баритон:
— Сегодня мы отмечаем годовщину Великой Курниковской спиртолитической революции. Революции, свергнувшей власть буржуев-спекулянтов и чиновников-взяточников. Революции, воплотившей в реальность вековую мечту трудового народа о пьяном беспределе свободного спиртопотребления и доказавшей на практике возможность построения свободного спиртолитического общества в отдельно взятом районе. Вы знаете, я не мастер говорить речи. Я привык делать дело. Да и предыдущие ораторы, я думаю, уже сказали за меня все подобающие случаю торжественные и красивые слова. Вы видите, я немного опоздал к началу нашего митинга. Меня задержали неотложные дела. У спиртчека всегда много дел. Что поделаешь, «слишком много различных мерзавцев ходит по нашей земле и вокруг», мешая нам строить светлое наркозависимое будущее. Мы боремся с ними, и смею вас заверить, мы их победим. Конечно, это нелегко. И нам необходимо время, чтобы вырвать из тела нашей спирткоммуны гнойную занозу контрреволюции. Но уже и теперь у нас имеются большие успехи на фронте борьбы с гнусными происками местных пособников мировой реакции. Несмотря на все усилия Калдырева и его приспешников, мы сумели выполнить план спиртозаготовок на сто десять процентов. Сегодня мы отправляем излишки заготовленного спирта нашим страждущим братьям — новосимбирским рабочим и служащим, изнывающим от сушняка в условиях спиртолитического голода, вызванного империалистической блокадой нашей пьяной советской Родины. Вечером эшелон, состоящий из ста двадцати пяти цистерн со спиртом и самогоном, отправится к месту назначения. И я уверен, что никто, даже Калдырев с его гнусной шайкой, не сможет нам помешать. Все его заявления о намерении пресекать любые попытки вывоза спирта за пределы района — пустой звук! Дни его сочтены. Он это понимает и пытается запугать нас. Но это ему не удастся! Мы не боимся его угроз! Он не заставит нас свернуть с намеченного пути! Мы доведем начатое до конца и заставим бандитов ответить перед народом за их злодеяния по всей строгости военного времени. Это я вам говорю, Витька Вракин. Уж вы мне поверьте!
