— Почему нет? Есть, конечно, — отвечал Блевакин серьезно. — Так он рукой махнет: «Я так! Быстрее!» И попер… А то еще Вол огрёб такой работал. Кличка такая Вологрёб, потому что вечно всех вологрёбами ругал. Тот все, бывало, на спор кувалду возьмет — часы ложишь, он: «Хочешь в сантиметре от часов ее остановлю?» Ну, размахнется и раз

— у самых часов остановит. По червонцу ставили. Так ни разу ни одних часов не разбил! Такой силы был человек. А потом однажды как с размаху жилу каку или артерию, что ли, на руке порвал — так вся сила куда разом и девалась!..

Блевакин умолк на минуту, затянулся вонючим махорочным дымом, вздохнул протяжно, словно размышляя о чем-то…

— Ну, а Вракин-то что? — допытывался Чопик. — Тоже поди-ка спорил на что?

— Вракин-то? Да-а-а… — согласно кивнул собеседник. — Витька у нас самый заядлый, считай, спорщик был. Коронный номер имел, никто такого, окромя его, сделать не мог. У нас там одно время, года три наверное, отопление чинили. И вот в цех паровоз старый загнали; трубу от него к системе протянули и все депо через этот паровоз обогревали. А Витька, значит, после техникума тока-тока тогда еще, на нем вроде как машинистом. И вот он на спор картинок с бабами голыми посмотрит, чайник полный трехлитровый на хрен себе повесит и вокруг паровоза с ним… Ты что!.. Такой шутник был, что спасу нет! Бежит это и штаны руками придерживает, чтобы не свалились, значит. Две поллитры на раз! На меньше не спорил никогда. А меньше потому его не брало. И с бабами тоже силен вишь-ка. Он ведь у Калдыря бабу-то и увел; из-за чего у них весь сыр-бор и пошел тогда!..

— А что, он у Калдырева еще и жену увел? — пуще прежнего удивился Чопик, вытаращив на рассказчика осоловелые от спирта глаза.

— Да какую жену! — небрежно махнул рукой довольный произведенным на слушателя впечатлением отставной железнодорожник. — Так, бабенку одну. Жил с ней… Он все с аванса в цехе представления тоже устраивал. Мужики деньги получат, по пятерке скинутся и смотрят стоят. Ага. А у Пантелея кружка литровая была, большущая, он в нее две бутылки водки выльет и залпом, не отрываясь, все и выпьет до дна. Деньги с тарелки соберет в карман и бегом домой. Потом рассказывает: каждый раз, говорит, на одном и том же месте отрубаюсь — помню, что ключом в замочную скважину все никак попасть не могу. А Тамарка уже слышит, дверь открывается: «А, опять нажрался?!», я за порог — бултых, и все. Просыпаюсь — денег нет. Так однажды, слышь-ка, проснулся — ни денег, ни бабы, ни мебели. К Вракину ушла. «Он, — говорит, — хоть и язвенник — в постели орел!» Вот так-то…

Главный чоновец снова замолк ненадолго, посидев молча, добавил, как показалось Ермакову, уже брезгливо-презрительно:

— А Калдырь — слабак! Через енто и бабу потерял, и работу, и квартиру, как запил… Он против Вениаминыча как щенок беспородный против волкодава. Сидел бы лучше в своей деревне, самогон гнал и не вякал. А то вон теперь…

Чего «вон теперь», докончить Блевакин не успел. В коридор, ворвавшись откуда-то холодным осенним сквозняком, резко и размашисто влетел радостно-возбужденный Вракин. Поздоровавшись с гостями, прошел в кабинет, присев за стол, сказал весело, бросив на вешалку свою мятую, засаленную, видавшую виды фуражку:

— Эх-ма, красота-то какая. Щас по улице иду — везде народ валом валит, флаги кругом, транспаранты всякие. Лозунг один видал — страсть до чего хорошо: «Пламенный наркологический привет доблестным труженикам змеевика и стакана». Да-а! Думаю, ДК послезавтра вечер забабахает дай боже! Только бы самогонки на всех хватило. А настрой у людей какой… Чудо что за настрой!..

В восхищении он закатил глаза к потолку и, как бы заново с видимым удовольствием переживая свежие впечатления, несколько времени хранил благоговейное молчание. Затем, спохватившись и согнав улыбку с лица, пригласил друзей за стол; сказал, понижая голос:

— Дело, значит, тут вот какое. Я вас здесь, товарищи, собрал для того, чтобы обсудить с вами вопрос первостепенной важности. Можно сказать, вопрос жизни и смерти для всей нашей Курниковской спирткоммунии! Нужно что-то делать с Калдыревым. Необходимо принять экстраординарные меры для нейтрализации этого особо опасного бандита-самогонщика и его зарвавшейся шайки.

До сих пор мы его терпели, потому что мы терпеливые, но всякому терпению приходит конец. Последние его выходки не лезут уже ни в какие ворота! Половина района не контролируется нами с весны. Другая половина на две недели почти оказалась в руках злобных спекулянтов, злостных неплательщиков спиртналога. Едва не был сорван план спиртзаготовок. Я уж не говорю о том, как низко упал авторитет районной советской власти. Калдырев теперь герой: еще бы — самого Вракина побил и всем комунякам-босякам такую трепку задал, что ой-ёй-ёй! Наш с вами революционный долг — пресечь творимое безобразие и твердой спиртозависимой рукой уничтожить в корне эту заразу.

Калдырев — главная опора всех наших самогонщиков, подрывающих государственную спиртмонополию и разрушающих тем самым нашу народную экономику.

Вопрос стоит так — или Советская Курниковская спирткоммуния, или калдыревский самогонно-сивушный беспредел!

Короче: нужен план. И мы с вами должны его изобрести немедленно, можно сказать, не сходя с этого вот места. А то Пантелей по ходу решил, что слова «терпеть» и «терпила» применительно к нам являются однокоренными. Дело секретное. Поэтому лучше будет, если никто, кроме нас троих, не узнает о нем до поры до времени. Это прерогатива военных властей, и алкаши-комитетчики из Спиртсовета нам здесь ни к чему.

Произнеся эту тираду, Вракин достал из буфета графин с водкой, несколько желтых подозрительного вида и запаха селедок и, расставив перед гостями стаканы, решительно закончил, как отрезал: — Слушаю вас. Какие будут предложения?!

Воцарилось напряженное молчание, прерываемое только тихим звоном стаканов и смачным голодным чавканьем:

— Может, того, это, амнистию объявить? — первым подал голос Блевакин, обсасывая бурый рыбий хребет. — Дескать, так и так, товарищи бандиты, прощаем вас от лица трудового спиртпотребителя по случаю годовщины спиртолитической революции. И каждому по пол-литры в подарок.

— Нет, не пойдет, — возразил председатель. — Пантелей скоро нам самим амнистию объявлять станет. Да и бандитскому слову веры нет — сегодня он мирный амнистированный налогоплательщик, а завтра, по первому пантелеевскому сигналу, — матерый безжалостный бандит и спиртспекулянт.

— Так ведь мы же оружие у них выкупим, — не унимался Блевакин, — денег в казне нет, так на спирт выменяем: автомат — канистра, спиртомет — бочка, танк — цистрена! А?!

— Нет, — решительно отрезал предчека, наливая по второй, — не пойдет. У Калдыря у самого спирта хоть залейся. На кой им стволы на спирт менять, когда они его скотине поят да в реки сливают от пресыщения?!

— А, может, объявить их мелкими частными производителями, лояльными соввласти и разделяющими принципы всеобщего алкогольного братства и спиртопотребления?! — предложил Чопик, почувствовав после второй шевеление творческой мысли у себя в голове. — Кооптируем их в Совет как анархистов-спиртпофигистов, дадим портфель министра по делам вторичной переработки рваных резинотехнических изделий.

— Не знаю, не знаю, — скептически поморщился Вракин, залпом выливая в себя третью и занюхивая ее сальным с обтрепанным кушачком рукавом гимнастерки. — А вдруг они, чего доброго, вредить придумают и гандоны бракованные, с дырками, гнать начнут?! Засремся ведь

— люди не поймут! Скажут: «Вракин против народа! Вракин против всеобщей контрацепции трудящихся!» Нет, не пойдет!

— А если методом революционного террора?! — снова вступился Блевакин. — Возьмем к примеру, жену у него в заложники. Так, мол, и так, иди сдавайся, гад, или бабе твоей торпеду в задницу, и вся недолга!..

— Он же, говорят, импотент, — не вытерпев, перебил Ермаков предприимчивого комчонспирта. — Какая ж у него жена, если аппарат не фурычит?!