— А вам, граждане бандиты, я вот что скажу, — продолжил выступающий, с прежней своей серьезностью обращаясь к толпе. — Мы сейчас уходим, но скоро вернемся и тогда поговорим с вами по-хорошему: кто виноват, что делать и как жить дальше. Сегодня же всех взятых с оружием в руках калдыревских прихвостней именем спиртолитической революции караем по всей строгости закона и во имя пьяного будущего всего человечества присуждаем к исключительной мере наказания — принудительной кодировке. Приговор окончательный и будет приведен в исполнение немедленно.

По данному предчека сигналу чоновцы повалили связанных бандитов на предусмотрительно установленные на площади лавки и, спустив с них штаны, принялись с ловкостью профессионалов вшивать им в ягодицы ампулы с ядом.

Толпа заволновалась. Заплакали дети, завыли с надрывом грудастые, в нарядных платьях, увешанные золотом бабы.

— Вот погодите! — голосили они, грозя кулаками отгонявшим их от места экзекуции бичбойцам. — Ужо Пантелей придет, он вам покажет, как над людьми издеваться — со всех шкуру живьем спустит!..

Вракин только ухмылялся в ответ, всем своим видом демонстрируя полное безразличие к страданиям наказуемых и их эмоциональных родственников. Спокойно дождавшись окончания казни, он уселся на подведенного ему коня и в сопровождении Чопика и других краскомов своего отряда выехал из села. Следом за ним потянулись, выстраиваясь на ходу в колонну, усталые, голодные, но пьяные, нагруженные трофейным спиртом доблестные спирткаратели.

Вракин молчал. Думал о чем-то своем, сурово насупив густые черные брови. Ехавший рядом Ермаков не решался первым заговорить с ним и нарушить повисшее между ними тягостное молчание. Он с интересом поглядывал на изменившегося до неузнаваемости товарища. Всегда веселый, жизнерадостный, улыбчивый, любитель поболтать и похохмить, он вдруг стал мрачным и молчаливым. Глаза отрешенные, лицо непроницаемое, усы обвисли, высокая, широкоплечая, статная фигура обмякла и сгорбилась. Загорелая, жилистая с выколотыми на предплечье бутылкой, граненым стаканом и надписью «Пей до дна!» рука судорожно сжимает повод длинными, узловатыми, крепко прокуренными пальцами.

— А что за старикан такой интересный? — решается наконец Ермаков, подъезжая поближе к сумрачно сопящему Вениаминычу. — И имя какое-то смешное — Пятнарик.

— А, заметил? — отзывается тот, оторвавшись от своих невеселых мыслей.

— Заметил. Смелый дед! Знакомый твой?

— Да, знакомый. На железке у нас работал. Обходчиком. Часто вместе квасили. Старый алкаш. Пятнарик — это не имя, это прозвище такое. Пятнарик — потому что все у мужиков в депо на пиво стрелял. Ну, монеты такие раньше до перестройки были по пятнадцать копеек. Вот подойдет и просит: «Дай да дай пятнарик!» Всю жизнь так и побирается. Никуда своих денег ему не хватает. Не держатся они у него — все на пропой идут. Так-то он мужик не плохой. Щас уж ему за семьдесят — сила не та, а по прежним-то временам первейший на весь район квасарь был. Никто его перепить не мог — за троих водку жрал. Семь раз от белки лечился. Без толку! Нормальный мужик, только несознательный. По нынешним временам за антисоветскую агитацию в расход бы его, да нельзя — справку из дурдома имеет на предмет своей умственной недееспособности. Пускай живет, безобидный ведь!

Вракин замолкает ненадолго, обвисшие было усы топорщатся в ухмылке, но тут же прежняя серьезность возвращается к нему и с незнакомым до сих пор комбату выражением, прочувствовано и даже с горячностью, он твердо вполголоса произносит идущие словно от самого сердца слова:

— Ты думаешь, легко мне этих мужичков под нож класть? Черта с два! Трудно, еще как трудно! Ведь наши же люди, работяги, алкоголики. Ведь для таких же, как они, революцию делаем, кровь свою проливаем, для них стараемся, чтобы жизнь наладить, работу, свободу дать, дорогу прямую указать к светлому, пьяному будущему! Они бандиты. Но бандитами их сделала жизнь. Наши собственные просчеты и тяжелое наследие прошлого — вот где корни их поведения. Ведь они и назад не хотят, и вперед не могут. Не знают как — не объяснил толком никто! Вот и идут за такими, как Калдырев, поверив красивым обещаниям, озлобившись на притеснения примазавшихся к новой власти проходимцев от революции. А ты их в расход. Не так надо бы! По другому как-то! Да некогда разбор чинить — правду искать!

— Согласен, людей жалко! — отвечает Чопик, позевывая. — Наши люди, рабочие, запутались только. Но одно тебе скажу, и это я точно знаю! Контра, независимо от происхождения, чиновная, рабоче-крестьянская или другая какая, она контра и есть. И сейчас, в момент наивысшего накала революционной борьбы, контра эта, вооруженная против нас, представляет для советской власти смертельную опасность. Даже если кто-то заблуждается, позволяет себя использовать в борьбе против народа — все равно, ради победы, ради достижения общей цели их необходимо обнулить, не дать нашим врагам возможности уничтожить нас руками этих заблуждающихся! Потом, когда все успокоится, новая жизнь лучше всякой пропаганды и карательных мер подействует на умы и повернет их лицом к нам, вырвав из лап обмана. А теперь? Теперь тех, кто мешает нашему продвижению вперед, кто оказывает вооруженное сопротивление и не подчиняется новой власти, нужно уничтожать без всякой жалости во имя будущего и для их же собственной пользы. Революцию не делают в белых перчатках; на войне не обойтись без крови и насилия, жертвы неизбежны! Но они необходимы и оправданны, если помыслы наши чисты, а цели благородны. Согласен?

Зевнув в очередной раз, он в упор взглядывает в лицо Вракину, стараясь вызвать того на откровенность.

— Согласен! — подтверждает предчека и, кивнув головой, спрашивает в свою очередь, уходя от неприятной от него темы: — А ты чего зеваешь! Спать, что ли, хочешь?

— Хочу! — говорит Чопик, ухмыляясь. — Который уж день без сна, без отдыха. Ясное дело, не высыпаемся.

— Ерунда! — беззаботно машет рукой Витька. — Я вот слыхал, что Наполеон вообще спал по три-четыре часа в сутки. И ничего! Хватало! Великий был полководец.

— Ага! — насмешливо вставляет в разговор свою энциклопедическую справочку подъехавший из арьергарда Серега. — Зато, как пишут его генералы, он частенько подремывал в седле, а Бородинскую битву проиграл из-за того, что уснул посреди сражения.

— Ты еще скажи, что бонапартизм это плохо и от волюнтаризма до диктатуры один шаг! — притворно-кисло кривится комбат, продолжая лениво позевывать. — Не надо! Слышали уже! Нас-то хоть не агитируй — мы и так за Советы.

— Ладно, ладно! — поднимает руки помполит, давая понять, что не имеет намерения надоедать кому-либо своей агитацией, и предлагает смеясь, полушутя-полусерьезно: — Давайте-ка лучше наперегонки вон до той балки!

— Ты гляди как заговорил! — искренне удивляется Вракин, глядя вслед удаляющемуся Сергею. — Давно ли конского ржания пугался?! Не знал, с какого конца в лошади подойти, а вот поди-ка ж ты — наперегонки! Молодец студент — скоро обуркался!

— Ну так! — хмыкает комбат, глядя по-доброму в просветлевшее лицо предчека и берясь за поводья. — Студент все-таки! Да и с кем поведешься! Раныые-то совсем желторотый был, а теперь вон — орел! Моя школа! Спорим, я вас обоих сделаю?!

— Давай! — задорно отзывается Вракин, и глаза его загораются жадным азартным огнем. — Давай! — кричит он весело. — Канистра первача на нос и закусон!

И резко пришпорив коня, пускает его с места в галоп.

Чопик бросается следом за ним, и вскоре все трое с диким гиканьем и улюлюканьем уже несутся сломя голову под гору по липкому рыжему суглинку скользкой размытой дождями дороги. Глухо стучат копыта, брызжет по сторонам жидкая осенняя грязь, шарахаются по сторонам поддатые чоновцы, гулким эхом разносятся по просыпающейся ото сна тайге веселые крики резвящихся на просторе лихачей. Прочь отступает усталость; забываются недавние тревоги и переживания; кажется, нет ни войны, ни бандитов, ни крови, ни смерти, ничего, кроме бескрайней тайги и заспанного желтого солнца, выглянувшего из-за облаков, чтобы полюбоваться удалью своих поддатых любимчиков. И сердце наполняется радостью, и азарт охватывает все существо: хочется жить, веселиться, дурачиться; хочется бросить все и на природе заняться приятным ничегонеделаньем. Хочется любви, счастья, раздолья. И ветер свистит в ушах, и шальная горячая кровь бешено стучит в висках: «Вперед! Вперед! Только вперед!..»