— Так ты че теперь, — перебил Ермаков тараторившего без передыху Бухарина, — командиром полка, что ли? А старый где, ну, который раненый еще?
— Да мы тут с братвой посовещались, — скромно потупив глаза, ответил тот, загораясь легким румянцем, — и решили, что с таким ранением командиру без понту ходить! Не солидно, сами понимаете. Так что он теперь у нас зампоспирт, а я, стало быть, комполка… А он и не обижается — сам все понимает… Я ему говорю: «Не горюй, типа, Петрович, чаво в жизни не случается!» А он мне: «Да ладно, — говорит, — черт с ней с должностью, мне за державу обидно!» А я ему…
— Слушай, а ты че седня такой разговорчивый? — вежливо перебив его на полуслове, поинтересовался Чопик.
— Так ведь трезвый потому что! — скромнее прежнего потупившись, отвечал комполка. — Я как трезвый, так молча пяти минут прожить не могу.
— Ну, так тогда тем более надо это дело отметить! — подхватил старлей. — Новый год как-никак, за встречу там, за победу, и все такое!.. — обнявшись-по приятельски, оба командира побрели к стоявшему у перрона бронепоезду.
Вслед им несся хрипловатый задорный Серегин голос, читавший прекратившим драку, побратковавшимся и успевшим уже перепить знакомство бойцам новый шедевральный поэтический опус:
Пусть рано, пусть поздно, но мы победим
И знамя победы своей водрузим
Над миром неравенства, подлости, лжи,
Который повергнуть во прах мы должны.
Я знаю, настанет такая пора,
И, грянув заветное наше «Ура!»,
Мы дружно ударим на контру в штыки,
Врагам ненавистным пуская кишки.
Жестоко, безжалостно кровью врагов
Затопим равнины полей и лугов.
И люди поймут, и народ нам простит,
Когда кирогаз навсегда победит.
Ведь нам не осталось другого пути,
И нас по нему вынуждают пойти.
Наш выбор богатым никак не назвать,
И нам остается одно — убивать.
Что ж, примем условия этой игры,
Острее наточим свои топоры,
Презрением к смерти наполним сердца,
И враг своего не избегнет конца!
Мне страшно подумать, что сделаем мы
С врагами погаными нашей страны,
Но это жестокая плата за то,
Что нас эта тля превратила в ничто.
Ненастье минует, настанет пора
Свободы и счастья, любви и добра,
Страна возродится, воспрянет народ
И вновь устремится с надеждой вперед.
Смелее, друзья, не теряйтесь в борьбе!
За счастье — народу, на славу себе!
Пусть даже за это мы жизнь отдадим,
Пусть страшной ценою, но мы победим!
Сергея не слушали, свистом перебивали на полуслове, требовали сплясать под гармошку, спеть «Мурку», кидали в него снежками и пустыми пластиковыми бутылками из-под спирта. Но он упрямо продолжал читать, не сходя с места. И долго еще хрипел над толпой его пьяный взволнованный голос, зовущий к подвигу и славе.
Долго, пока не кончился спирт и анаша, гудела братва…
***
Резидент нервничает. Резидент недоволен. Битый час проторчать здесь на холодном пронизывающем ветру, под прицелом десятков видео- и фотокамер; выстоять на ногах столько времени, с серьезным благоговейным выражением лица, и ради чего?!.
Стараясь не слишком заметно вертеть головой, резидент осторожно озирается по сторонам, быстрым взглядом маленьких колючих глазок скользит по головам собравшихся вокруг немногих избранных. Министры, генералы, бизнесмены, артисты… Мужчины в дорогих безупречных пиджаках, увешанные золотом дамы предпенсионного возраста в праздничных платьях; прилизанные боярские детки в костюмчиках, при бабочках, с подлыми ангельскими личиками.
Охрана, орхана, везде охрана… Шныряют по рядам с рациями в руках, и у каждого ствол за пазухой. И эти вездесущие назойливые, как мухи, журналисты! Лезут, выискивая что-то, щелкают беспокойно своими фотоаппаратами…
Холодно… До противного холодно. Хочется спать. Ничего удивительного — ночь на дворе! Все нормальные люди давно лежат в своих постелях и смотрят розовые сны о сытом, трезвом и богатом демократическом завтра. Плюнуть на всё и уйти. Взять и уехать на дачу, выпить коньячку и завалиться спать!..
Нельзя! Он не на частной тусовке; он на мероприятии государственной важности. На него смотрит по телевизору, в прямом эфире, полстраны, он — резидент, спаситель нации, pater patriae.
Нужно стоять и терпеливо ждать. Имиджмейкеры советуют для поднятия рейтинга! Им наплевать на то, что резидент — старый прожженный комитетчик и верит в жизнь после смерти и в спасение души так же, как подписывающий манифест об отречении от престола Николай Второй верил в необходимость уничтожения самодержавия и преобразования страны на демократических началах. Для них главное — успешно проведенная рекламная кампания и несколько лишних процентов в рейтинговой таблице.
Что ж, если это так необходимо!.. Из-за угла появляется обошедшая храм по кругу праздничная процессия. Встав лицом ко входу, матриарх произносит обычную торжественную формулу, и все присутствующие в установленном протоколом порядке входят вовнутрь через распахнутые настежь ворота.
«Как же вас мало! — думает резидент, разглядывая окруживших алтарь приближенных. — Впрочем, и этим нельзя доверять. У всех свои амбиции. У каждого свои планы. Каждый второй спит и видит себя на его месте. Жалкие глупцы! Что они нашли в этом? Что для них его резидентское кресло? Неужели не понимают, что все завязано на нем; что в нем вся их надежда на спасение; что без него они не продержатся и недели?! Понимают, конечно. Но жадность и тщеславие движут подлыми душами сопричастных высшей власти холопов. Не дождутся! Разберемся с пьяной заразой и закрутим гайки покрепче! Всех к ногтю!..»
Надев очки, матриарх начинает службу, читая по бумажке что-то занудно-противное.
Резидент стоит сбоку за невысоким резным барьерчиком и не слушает его. Горят сотни и тысячи свечей; слепят золотым сусальным блеском стены и иконостас. Вокруг духота, плывущий от жары, насыщенный смрадом плавящегося воска воздух, приглушенный шорох и кашель. Упершись взглядом в профиль стоящего прямо перед ним матриарха, не замечая ничего, резидент думает о своем. Положение на фронтах серьезное. Союзная помощь пока не дала ожидаемого эффекта! Красные хотя и выбиты с Украины и потеряли Тмутараканьск, весь центр страны и Дальний Восток, но по-прежнему не сломлены. Они взяли, пусть и с великого перепугу, Новосимбирск, они подходят к Красноярску, угрожают Чите и Иркутску. Они охватили своей пропагандой всю страну и полмира. Ширится и растет спиртолитическое движение в Африке и Азии. В самой Перфорации, несмотря на введение сухого закона и усиление репрессий, народ пьет пуще прежнего: самогоноварение достигло невиданного размаха. Пьют все. Пьют ответственные за борьбу с пьянством и алкоголизмом высокопоставленные чиновники, пьют члены «Трезвой Пруссии», сотрудники ФАКа и даже члены правительства! Необходимо срочно активизировать кампанию по возрождению духовности, по возвращению народа к его историческим корням, к вере, к богобоязненности, раболепию и чинопочитанию. Страх Божий, помноженный на страх перед карающим мечом правосудия (и неизбежностью наказания), — вот что поможет исцелить нацию от пьянства и спасет государство от катастрофы! Правда и порядок — вот основные лозунги момента! Без правды нет порядка; без порядка нет правды. А без того и другого нет ни веры, ни надежды, ни любви! И свободы нет! И не надо! Мы наведем в стране порядок и дадим народу правду. Нашу правду. Мы спасем Перфорацию во что бы то ни стало! Пусть даже ценой сотен тысяч и миллионов жизней, пусть даже утопив в крови половину всех живущих на этой земле. Кровь не испугает нас, она не может нас остановить. Даже Сам купил наше спасение ценой Собственной крови. Какое может быть сравнение Его Божественной крови и кислой белковой субстанцией этих неумытых дегенератов-деградантов, наркош и алкоголиков, бичей и тунеядцев, скудоумных работяг и землекопов! Да они все вместе взятые не стоят одного волоска с Его головы. Их кровь и страдания не стоят одной Его слезинки! Да ведь это для их же собственной пользы! Сами еще спасибо скажут, когда поставим их в стойло, накормим, отмоем, отучим от водки и табака, дадим работу и жрачку; когда наступит эра трезвости, спокойствия, порядка и всеобщей среднестатистической сытости!..
