— Развлекаетесь? — спросил его комбат, когда тот подошел к нему нетвердой петляющей походкой.

— Да вот, ребята веселятся! — ответил шахтер заплетающимся после метанола языком. — Новый год все-таки!

И погладив заскорузлой ладонью драгоценную канистру, добавил вполголоса: — Ну че, старлей — пивка для рывка, водочки — для заводочки?! За Новый год! Ну?! Пойдем, я угощаю!

Ермаков взглянул в широко улыбающееся лицо Водопьянова, в его честные, искренние, веселые, немного остекленевшие глаза, на канистру с сакэ, на пляшущих вприсядку у костра алкашей и, подумав немного, утвердительно кивнул головой в знак согласия…

Как и накануне ночью, только с еще большим, истинно праздничным размахом, веселье продолжалось до рассвета. Утром уже, когда, проспавшись и проблевавшись, пропитые насквозь спиртармейцы начали понемногу приходить в себя и похмеляться остатками вчерашнего спиртоводочного изобилия, стало известно, что косоглазый гарнизон осажденного депо в полном составе покончил с собой: оставшиеся без присмотра монголы повесились все как один на своих арканах, японцы сделали себе групповое харакири, а китайцы померли от запора, обожравшись моченого риса.

— Риса жалко! — сокрушенно вздохнул мучимый сушняком и жуткой мигренью Чопик, осмотрев тела без малого двух сотен сложенных во дворе депо штабелями мертвых китайцев. — У нас люди не знают, на чем брагу ставить, а эти… — он презрительно сплюнул, — только продукты перевели зазря, бестолочи!

— Ничего! Главное, Чулым наш! — лениво зевнул хмурый, небритый с похмела, с синевой под глазами Зверев. — Теперь Новосимбирск у нас в кармане, к бабке не ходить!

— Ага, — ехидно скривился Ермаков. — Ща нас как бомбанут — одни угли останутся! Скажите спасибо, что три дня подряд погода нелетная, а то бы нам тут давно всем капец настал!

— Да ладно вам! — примирительно махнул рукой шедший рядом Водопьянов. — У них в Красноярске и самолетов-то нет! Всю алюминию, какая была, давно китайцам продали. Два списанных кукурузника оставили, да и те фанерные!

Слова его заглушил мощный рев сиплого паровозного гудка, разорвавшего похмельную морозную тишину новогоднего утра.

— А как у них там насчет паровозов? — саркастически хмыкнув, спросил заметно помрачневший старлей, глядя, как к разгромленной за три дня боев станции медленно приближается вынырнувший из леса бронепоезд. — Лишнего не завалялось нигде?

Шахтер не успел ответить: резко затормозив возле самого депо, таинственный бронепоезд ударил по кинувшимся врассыпную бичам из дюжины пневматических спиртометов, обрушив на них мощный поток чистейшего, девяностошестипроцентного медицинского спирта!

— Все в укрытие! Занять оборону! — успел крикнуть сбитый с ног упругой, обжигающей до костей струей Чопик и захлебнулся собственными словами. Из вагонов поезда выскакивали одетые в одинаковые новенькие комбинезоны, кирзовые сапоги и пластмассовые строительные каски вооруженные ломами и кувалдами десантники.

Не давая бичам опомниться, они с криками набросились на них и принялись избивать всех подряд, веером растекаясь по прилегающим к вокзалу улицам.

— Серый! Поднимай людей! — заорал комбат что было мочи подоспевшему к нему пьянющему вдрызг комиссару. — Спокойно, без паники!

— Понял! — коротко отозвался тот и бросился собирать попрятавшихся по щелям людей. Чопик достал из-за пазухи свой командирский наган и вместе со всеми двинулся навстречу приближавшимся врагам. Слева от депо Зверев уже поднимал своих бойцов в контратаку.

Рядом возникло серьезное небритое лицо Каляна, на ходу разворачивавшего красное бичбатовское знамя.

Следом за Каляном бежали, не отставая ни на шаг, комиссар и запыхавшийся, потный, красный от натуги Жирабас, тащивший на плечах спящего пьяным беззаботным сном Санька.

Вражеские десантники были уже совсем близко. Ермаков уже мог различить их лица. Он уже мысленно выбрал себе противника, мчавшегося прямиком на него, здорового, небритого детину в командирской каске с фонариком, с занесенной над головой тяжелой отполированной кувалдой.

Молнией резануло по глазам огромное кумачовое полотнище, быстрой золотистой змейкой промелькнули начертанные на нем слова «6-й ударный Агдамский…».

Лицо бежавшего перед знаменем командира с блестящей кувалдой над головой показалось подозрительно знакомым…

Возникло перед глазами горящее здание разгромленной психушки, вспомнился грязный, растерянный, голый по пояс в фуражке с ломаным козырьком человек, его пьяный голос: «Мы тут без вас совсем того… этого…»

— Бухарин! — заорал краском во все горло, с распростертыми объятиями кидаясь на шею командиру десанта.

Опешив от неожиданности, раскрыв от удивления рот, тот отступил на шаг назад и опустил кувалду.

— Чопик? Товарищ краскомспирт?! — пробормотал он смущенно.

— Вы как тут?! Вас что, в плен взяли?..

— Да не! — бросил небрежно Чопик, обнимая старого знакомого и целуя его взасос. — Это я Чулым взял, со всеми потрохами, к чертовой бабушке!

— А где мину синцы, а китайцы, а велокавалеристы? — вырвавшись из цепких командирских объятий, вытаращил на него глаза Бухарин.

— А! — махнул тот рукой. — Хана всей этой шушаре! Полный кердык! Чулым наш! Кроме моего бичбата, тут никого нет.

— Чулым наш? — рассеяно повторил Бухарин. — А там тогда кто?!

— он кивнул в сторону привокзальной площади, откуда доносились звуки ожесточенного боя. — Так, значит, это мы вас?!.

— Да, да! — утвердительно затряс головой Чопик. — Только не вы нас, а мы вас!.. Нужно немедленно прекратить это безобразие, пока мои парни ваших всех не укокошили!..

— Ребята! — подозвал Бухарин поджидавших его в сторонке и с интересом наблюдавших за этой сценой десантников. — Неувязочка вышла. Все украдено до нас! Быстренько давайте по ротам — чтоб прекратили мордобой: это наши товарищи — красные революционные бичи! Своих ведь бьем!

Обрадованные таким поворотом событий агдамцы бросились выполнять приказание.

— Бывают в жизни огорченья! — усмехнулся Ермаков, вместе со старым знакомцем отправляясь вслед за убежавшими разнимать дерущихся на площади спиртармейцев. — А вы-то здесь откуда взялись? Заблудились, че ли?

— Да мы думали, вы тут уже концы отдали, — весело улыбаясь, затараторил Бухарин. — Три дня прошло — от вас ни слуху ни духу. Вязов нам говорит: «Дуйте, ребятки, в Чулым — узнайте, что к чему, может, уж их там и в живых-то нет! Так вы, если что, за геройски погибших в неравной борьбе с китайской экспансией и всемирным наркобизнесом товарищей отомстите как следует — разнесите все в пух и прах, чтоб чертям тошно стало!» — и прослезился даже… А я ему говорю: «Не беспокойтесь, дескать, товарищ маршал, все пучком будет, оформим в лучшем виде, по полной, так сказать, программе, мы ведь с товарищем Чопиком еще с Тмутараканьска знакомы!»… А он мне: «Давай, горовит, действуй, сынок, на тебя вся надежда!» А я ему…

— Че, так и сказал — «За геройски погибших в неравной борьбе?» — перебил краскомспирт словоохотливого собеседника. — А почему на тебя вся надежда? Куда тюменцы пропали, куда самогонщики исчезли?.. Мы их три дня ждем! Охренели совсем!

— Да вы понимаете, — начал объяснять Бухарин, — встретились мы, значит, с тюменцами все честь по чести, разгрузились в лесу… А они, мать их так-растак, азимут неправильно перевели, который там обратный или как его… Ну, мы, понятное дело, и заблудились. Вышли вместо Чулыма прямиком к Новосимбирску. Там нас, ясен перец, не ждали. И такой у них с переляку кипешь поднялся, что ё-моё! Ну, которые, значит, сразу не сбежали — тех в плен забрали. С косоглазыми сразу мир заключили: японцам — Курилы, Хабаровск — китайцам, а нам сакэ и десять тысяч тонн конопли б/у.

А партизаны, как узнали, что с китайцами мир, так сразу с нами распрощались и в Приморье подались — японца партизанить. А Абрам Мойшевич со своим полком Воробьева дальше погнал, прямо на Красноярск.

Ну, Вязов мне и говорит: «На тебя, говорит, Бухарин, вся надежда! Давай, — говорит, — действуй!» А я ему…