- Меня призовут, - сказала Раиса строго. - Но впрочем, даже если нет, я все равно пойду, добровольцем. Это наш дом. Я еще помню, как мы его строили. За него отец наш с Володькой погиб, революционер. Этот дом мы будем защищать. Каждый на своем месте, как в армии положено!

Получилось как-то уж совсем как в газетах пишут, но других слов Раиса подобрать не смогла.

- Мы умеем жертвовать жизнью

только одной

своей.

Но зато эту одну трудно у нас отобрать.

Видимо, забывшись, как и в Москве бывало, Алексей Петрович произнес эти строки на “лекторской” громкости. На их столик обернулись и Раиса поймала сразу несколько взглядов - от уважения и надежды до страха, и даже неприязни. Захотелось тут же уйти или хотя бы закрыть лицо руками, но Огнев улыбнулся одним взглядом и перешел на прежний тон.

- Хорошо сказали, Раиса Ивановна! И, когда потребуется, сделаете не хуже, я уверен. Но.. слушайте, сейчас принесут мороженое. С орехами, взбитыми сливками и жареными в карамели фруктами. Менее военной еды придумать трудно - говорят, у американцев на крупных кораблях есть специальные отсеки в холодильниках для мороженого, но уж на что они богатые и с причудами, а мне с трудом верится! Но даже у них к мороженому крымского десертного вина не подают. Давайте о чем-нибудь курортном, пока время есть! Вы вообще из санатория выбирались? Под парусом ходили? Севастопольскую Панораму видели?

Увы, под парусом Раисе ходить не пришлось. А в Севастополе она видела только Приморский бульвар, пристань Третьего Интернационала, которую старожилы так и зовут Графской, и памятник затопленным кораблям. У которого, как и всякий курортник, сфотографировалась, и этих карточек теперь ждала почтой в Белые Берега. Одну себе оставит, другую - брату отошлет. Но о том, что успела повидать, она рассказывала с удовольствием, ведь если не делиться впечатлениями от увиденного, это лишь половина радости.

А еще рассказывала о Брянске, о зеленых улицах, о закатах над Десной и о том, как ходили в детстве за орехами и брат вырезал из ветки орешины орехоколку. И про речку Снежку, которая течет сквозь белый песок и потому на любой глубине совершенно прозрачная. Белые Берега потому и белые, что стоят на ней.

- Сейчас кажется, лучше города у моря ничего на свете быть не может! Но если будете в наших краях, я вам обязательно Брянск покажу. Даже у нас есть, на что взглянуть!

- С меня тогда в следующий раз севастопольские музеи и море. Не с берега, а настоящее. Так, а во сколько у вас поезд?

- В половине двенадцатого

- Тогда добивайте мороженое, и пойдемте к машине. Не то, чтобы бегом, но уже и не нога за ногу. Тамара! Счет, пожалуйста.

“К машине?” Раиса вновь почувствовала, что краснеет. Ее, на вокзал, и вот так, машиной с водителем? Но отказываться глупо и, если честно, поздно. Последний автобус уже ушел.

Глава 3. Брянский район, поселок Белые Берега. 22 июня 1941 года

Из Крыма вернуться домой, на Брянщину, все равно как из лета вывалиться в осень. Июнь выдался холодным и сырым - ходили в пальто. Дожди как зарядили чуть не с конца мая, так и никакого проблеска! А потому в воскресенье Раиса, обычно встававшая рано даже в выходные, провалялась часов до девяти. Дождь, бьющий по подоконнику, убаюкал. Под него всегда хорошо спится. Проснулась, недовольная собой: на огород собиралась, когда еще успеешь! В понедельник опять дежурство во вторую смену поставили, а возиться в земле перед работой она никогда бы не стала. Хочешь – не хочешь, а поднимайся.

За пару часов наскоро прополола грядки, день был холодный и долго возиться в мокрой траве не хотелось. К полудню опять начало накрапывать, и Раиса засобиралась обратно. «Хорошо людям на юге живется. Хотя бы лето у них как лето!».

Посреди поселка, у почты, где на столбе висел репродуктор, почему-то толпился народ. Раиса узнала лесника Колышева, к которому по зиме на лыжах ходила, старую учительницу Полину Прокофьевну, мелькнули еще знакомые лица, вроде бы из их больницы кто-то. Все чего-то ждали. Оказалось, обещали передать какое-то очень важное сообщение.

Первую минуту, когда смолк суровый голос диктора и в сыром воздухе повис над толпой один общий вздох, Раиса стояла, как окаменев. Она в голове не могла уложить, что произошло.

Только что началась война. Нет, утром. Это сообщили только что. Почему так много городов и так далеко от границы? Житомир, Киев… Севастополь! Она как наяву почувствовала под ногами горячую мостовую и вновь увидела бесконечно синее, дышащее море. Севастополь. Всего несколько дней назад она еще была там и шла по набережной.

Когда была война в Испании, в газетах печатали много фотографий разрушенных бомбами городов. Неужели там сейчас тоже - вот так?!

В толпе громко, в голос зарыдала какая-то женщина. Загомонили голоса. Кто-то, перекрикивая остальных, говорил, что надо прямо сейчас идти в военкомат. Этот голос заставил Раису опомниться. Да, надо. И ей тоже, она же медработник, военнообязанная. В конце концов, не зря в сороковом году на курсы ездила! Как знали, что пригодится, раз готовили их. Если так, то сейчас же домой, за документами.

В толпе плакала, успокоиться не могла, жена главного инженера электростанции. Ее старший сын погиб на Финской. Сейчас она цеплялась за младшего, рослого не по годам парня, которому весной исполнилось семнадцать, и повторяла навзрыд: “Не пущу! Никуда не пущу!”

Раиса выбралась из толпы, напиравшей со всех сторон, и поспешила домой. Уже через два квартала она поняла, что задыхается. Оказалось, все это время она не шла, а бежала. Пришлось остановиться, чтобы перевести дух. Улица была пуста. Из-за рваных сизых облаков выглянуло солнце, заплясало в лужах и сразу стало понятно, что на дворе все-таки лето. Но сердце колотилось где-то в горле и слабели ноги.

Общежитие, где жили работники электростанции и больницы, стояло на самом краю поселка ГРЭС, или БРЭС, как ее называли, Брянской электростанции. Чистенький двухэтажный дом, еще совсем новый. Поднимаясь к себе на второй этаж, Раиса все время ждала, что ее окликнут, спросят, что случилось. Но в коридоре царила сонная тишина.

Ключ не сразу попал в замок, потом долго не хотел поворачиваться. Комната ее была совсем крохотной, как аптечный шкафчик, но этого всегда казалось достаточно. Стол и кровать помещаются, чего же еще нужно? Когда Раиса наконец справилась с замком, под ноги упал почтовый конверт, видимо, сунули в дверь утром. Это оказались те самые фотокарточки из Севастополя. Вот она, Раиса, в своем любимом летнем платье, оно голубое, но на снимке выглядит белым. За спиной море и памятник погибшим кораблям. Два снимка, как и просила. Один себе, другой - брату в Свердловскую область отослать.

Вот тут как холодом обдало! Володька, Володенька, братишка ты мой дорогой… Где ты сейчас? В военкомате? Или в лесничестве у себя, на кордоне, по радио услыхал, что случилось и собираешься в дорогу? Ведь пойдет же, сам пойдет старшина Поливанов, даже если не призовут. Финскую прошел. Родной человек, которому можно все на свете рассказать и он поймет.

Они виделись не чаще раза в год. Обычно в августе брат приезжал в гости. Лесная жизнь была ему милее городской. Такому даже в Белых Берегах, поселке не самом большом, показалось бы слишком людно. Но ближе никого у Раисы не было. Володька был старше ее на три года, и как в детстве, она привыкла, что случись что, можно всегда за него спрятаться, так и сейчас он был единственным, кому можно открыть душу. Они писали друг другу письма, всегда длинные, на нескольких страницах. Ему рассказывала в прошлом году о Москве, и брат, видевший столицу только мельком, слушал с удовольствием.

Раисе вдруг пришло в голову, что брат может приехать сюда, чтобы попрощаться. Уж в такой малости не смогут отказать. Но тут же отмела эту мысль: армия, как брат часто повторял, дело строгое, там приказ важней всего, скажут: иди, и пойдешь, не сколько сможешь, а сколько велено. Если там, на границах творится такое - не до прощаний. И самой ей лучше не мешкать.