— Но почему? — спросила Аполлинария.
— Потому что я говорю истину, а тот вид — он ложен. Верен только этот, который сейчас перед вами, сударыня.
— Как же вы определили, какой вид правилен, а какой ложен? — спросила резонно Аполлинария.
— Хм. Это же очевидно. Мне дано знание свыше, — пожал плечами Петрикор.
— О чём же это знание?
— О том, что лишь мне, и только мне можно верить, все же прочие виды — лишь искушение, искаженное представление, — в глазах Петрикора мелькнуло что-то такое, что Аполлинария рефлекторно отступила на шаг, едва не поскользнувшись.
— Вот видите, — тут же обрадовался Петрикор. — Как только вы отступили от меня, вы тут же едва не упали. Это ли не знак? Сами небеса говорят вам — лишь рядом со мной вы в безопасности. Стоит отойти лишь чуть-чуть, так сразу…
— Но вы же сами затащили меня сюда, — напомнила Аполлинария. — До нашей прогулки и до этой крыши я ни в какой опасности не была.
— Были, были, — возразил Петрикор. — Только не осознавали этого. А сейчас у вас открываются глаза, и вы начинаете всё понимать. Вот — небеса. Видите? — он указал пальцем в небо. — Вот — я, ваш проводник к безопасности и счастью. Вот — прекрасное творение, которое вы можете лицезреть, — он указал на пейзаж. — А сейчас… — он сделал паузу, — я хочу предложить вам выбор. Либо вы сгинете безвестно и будете страдать, либо я дарую вам крылья, и праведную чистую жизнь. Что выберете, сударыня?
Аполлинария нахмурилась.
— Я не очень поняла вас, — призналась она. — Что именно вы предлагаете?
— Стать моим адептом, конечно, — объяснил Петрикор. — Я посвящу вас в крылатое воинство, и вы будете жить…
— Я стану голубем? — изумилась Аполлинария. — Я верно поняла?
— Голубицей, невинной чистой птицей, — покивал Петрикор. — Будете жить праведно, растить голубяточек, кружить в небе по утрам…
— Гадить на крыши, — не удержалась Аполлинария.
— Ага, — согласился Петрикор. — И на головы ещё можно, тем, кто не признает очевидное. Это прекрасная жизнь, и достойная смерть.
На чердаке, подумалось Аполлинарии.
— Чтобы вы потом хрустели моими костями? — спросила она.
— Ну, вам-то уже будет всё равно, — пожал плечами Петрикор.
— И многие ли соглашаются? — спросила Аполлинария. Спросила, и снова вспомнила чердак — выходит, что многие, видимо.
— Да, многие, — подтвердил Петрикор. — Очень многие. Ведь куда как лучше и удобнее занять один раз достойную позицию, прекратить внутренние пререкания, очистить помыслы, и поддаться своему природному назначению, чем перечить, спорить, сомневаться, и…
— И думать. Нет, спасибо, я откажусь, — решительно сказала Аполлинария.
— И почему же? — с доброй усмешкой спросил Петрикор.
— Потому что я человек, а не голубь, — ответила Аполлинария.
— Человек? — лукаво прищурился Петрикор. — И кто же вам такое сказал?
— Я сама это поняла, — ответила Аполлинария.
— Вот тут-то вы и ошибаетесь, — покачал головой Петрикор. — Человек, моя милая сударыня, это тот, кто умеет познать веру и признать ошибку. Это тот, кто сумеет понять чужое превосходство, и принять это как данность. Вы же данность принимать отказываетесь, да и к вере сейчас не стремитесь.
— Те есть человек — это голубь?.. Ну, в таком случае, я не знаю, человек я или же нет, но одно я точно знаю: я не голубь, и уговаривать меня бесполезно, — Аполлинария сделала ещё один шаг назад, по направлению к двери. — Может быть, кого-то вы и уговорили, и они согласились с вами. Кого-то вы взяли страхом, кого-то одиночеством, кого-то горем, кого-то любовью; кто-то пришел к вам от безысходности, но что-то мне подсказывает, что если бы эти люди изначально знали правду, они бы не повелись на это, и не превратились бы голубей.
— Плохо же вы знаете о том, что такое человек, — голос Петрикора потяжелел, он больше не играл. — Запомните, сударыня. Человек слаб. И глуп. Но в первую очередь — человек именно слаб, даже если он и мнит, что силён. Он ищет поддержки, и впадает в уныние, если не находит. И голубями они становятся от того, что им всем так проще. Проще, понимаете? Ты стал голубем, и вот ты уже не один. Ты в стае. Которая поддержит, поможет, голубицу предоставит, по голове крылом погладит. Плохо ли это? Хорошо, и вы сейчас понимаете, что я прав. Даже самые сильные и мощные становились кроткими, и припадали к моим ногам, лишь бы осознавать любовь, сопричастность, и не ощущать одиночества.
Он сделал ещё один шаг вперед, и Аполлинария снова отступила, упершись спиной в закрытую дверь.
— Так вот. Если ты человек, то ты охотно примешь истину, и станешь голубем, — назидательно произнес Петрикор. — Что, нечего ответить?
— Почему же, — Аполлинария посмотрела на него с презрением. — Ещё как есть. Ты играешь на слабостях. Ты шантажируешь. Ты обольщаешь. Ты ставишь их в зависимость, и диктуешь действия, которые выгодны для чего-то только тебе. Сейчас я не понимаю твоей выгоды, но, думаю, со временем пойму.
— И что же тебе это даст? — с издевкой спросил Петрикор.
— Не знаю, — Аполлинария вдруг улыбнулась, неожиданно для себя самой. — Но сейчас я знаю точно только одно: ещё одного голубя в моём лице ты не получишь. Я не куплюсь на твои идейки.
— Какая гордая, — покачал головой Петрикор. — Гордыня это плохо, сударыня. Негоже так гордиться. И потом, на вас свет клином не сошелся. Ко мне обязательно придет кто-то ещё, и совсем скоро.
— К сожалению, в этом ты прав, — кивнула Аполлинария. — Они придут, да. Но, кажется, я поняла ещё кое-что.
— И что же?
— Они приходят, потому что это ты ставишь их в невыносимые условия, понуждая прийти, — Аполлинария толкнула дверь. — Что тебе с того? Нравится хрустеть костями и осознавать своё величие?
— То есть моего величия ты не отрицаешь? — прищурился Петрикор.
— Откуда мне знать, — пожала плечами Аполлинария. — Пока что я не вижу величия.
— И что же ты видишь?
— Я вижу шантажиста, изгаженную крышу, и скелеты тех, кто в тебя поверил, — ответила Аполлинария.
— А как же пейзаж, как же небо, как же свет и простор?
— А при чём тут ты? — резонно спросила Аполлинария. — Простор и небо были, есть, и будут! Или ты хочешь сказать, что это всё твоё создание?
— Чем ты докажешь, что не моё? — зло спросил Петрикор.
— Превратись в голубя сам, а затем умри на чердаке, — посоветовала Аполлинария. — Голуби ведь живут не очень долго. Если всё так, как ты говоришь, этот мир сгинет вместе с твоею смертью. Рискнешь проверить?
Петрикор ничего ей не ответил, лишь продолжал буравить Аполлинарию злым тяжёлым взглядом.
— Боишься, — покивала Аполлинария. — Видимо, правильно боишься, ведь ты знаешь, что сейчас ты лжёшь. И наивные тебе верят. И в тебя верят. Но ты совсем не тот, за кого ты пытаешься себя выдать. Мир не исчезнет вместе с тобою, он твоей смерти даже не заметит. Запах земли после дождя, ну надо же, — с насмешкой произнесла она. — Мог бы придумать что-то посолиднее. Твоё имя выдало тебя с головой. В общем, я пошла. Счастливо оставаться.
— А что если я не позволю тебе уйти? — вкрадчиво спросил Петрикор.
— И как же ты мне помешаешь? — Аполлинария открыла дверь полностью, чтобы лучше видеть, куда ступать. — Силой?
— А хоть бы и так.
— Не посмеешь, — покачала головой Аполлинария. — Справиться со мной — это тебе не голубями командовать.
— Я прикажу голубям напасть на тебя. Их много, ты одна. Не отобьешься, — покачал головой Петрикор.
— А вот это мне почему-то знакомо, — Аполлинария задумалась. — Когда стаей на одного, не похожего на них.
— Миллионы голубей не могу быть не правы, — заметил Петрикор.
— Ещё как могут, — возразила Аполлинария. — Ты сказал, что я не знаю людей, помнишь? На самом деле я, кажется, их всё-таки знаю. Да, люди доверчивы и наивны порой, это правда. И очень многое зависит от того, насколько совестлив тот, кому они доверяют. Кто-то один научит их мудрости и подарит истину. А кто-то другой превратит в голубей, на всё согласных, покорных, и не умеющих думать. Зачем он это делает? Может быть, ему просто нравится осознавать, что он всемогущий, и хрустеть костями. Прощай, Петрикор. Сегодня твоя охота закончилась неудачей.
