М-ръ Тертль Довъ говорилъ съ должной энергіей и говорилъ хорошо. М-ръ Кампердаунъ не осмѣливался прерывать его. Онъ сидѣлъ, облокотясь на спинку своего кресла, опустивъ голову и медленно потирая свои длинныя, тонкія руки. Вообще рѣчи м-ра Дова благотворно дѣйствовали на м-ра Кампердауна; онѣ предохраняли его отъ одной изъ самыхъ худшихъ болѣзней -- отъ презрѣнія въ человѣчеству.

 -- Значитъ, вы думаете, что намъ нельзя требовать это ожерелье въ качествѣ родового имущества? спросилъ онъ.

 -- Да, я такъ думаю.

 -- И вы увѣрены, что она можетъ имъ владѣть по праву вдовьяго исключительнаго владѣнія?

 -- Этотъ вопросъ весьма сложенъ; однако я рѣшусь его разобрать, но сдѣлаю это только по дружбѣ моей къ вамъ.

 -- Мнѣ нечего повторять вамъ, что я уже много вамъ обязанъ. Мы хотимъ предложить вамъ еще вопроса два на разрѣшеніе.

 -- Охотно прошу... Я полагаю, что если судъ и утвердитъ за нею право владѣнія этимъ ожерельемъ, то, во всякомъ случаѣ, онъ запретитъ ей продавать его.

 -- Она продастъ его... тайно.

 -- Въ такомъ случаѣ можно будетъ обвинить ее въ кражѣ, до чего она, конечно, не захочетъ довести себя, если не по честности своего характера, то уже потому, что продажу вещи такой высокой цѣнности скрыть невозможно; это обстоятельство можетъ остановить и повупщиковь.

 -- Вы знаете, она утверждаетъ, что мужъ подарилъ ей это ожерелье и ничѣмъ не ограничилъ ея пользованія имъ.

 -- Мнѣ хотѣлось-бы знать, при какихъ обстоятельствахъ оно подарено. Вѣроятно, въ полученія этого подарка не дано никакой росписки и нѣтъ свидѣтелей, которые-бы удостовѣрили справедливость ея показанія. Ея покойный мужъ оставилъ завѣщаніе. Упоминаетъ-ли онъ въ немъ объ этомъ ожерельѣ?

 -- О, нѣтъ, ни одного слова.

 -- Въ такомъ случаѣ я полагаю, что она не можетъ владѣть имъ по праву исключительнаго владѣнія, иначе о немъ было-бы упомянуто въ завѣщанія.

 М-ръ Кампердаунъ хотѣлъ было продолжать разговоръ о завѣщаніи, но Тертль Довъ остановилъ его, замѣтивъ, что не можетъ говорить о дѣлѣ, предварительно неознакомившись съ нимъ подробно.

 -- Конечно, конечно, сказалъ м-ръ Кампердаунъ.-- Мы представимъ необходимыя бумаги. Извините, что задержалъ васъ.

 -- Я всегда радъ васъ видѣть, м-ръ Кампердаунъ, сказалъ Тертль Довъ, кланяясь.

ГЛАВА XXIX.

Мнѣ бы лучше уѣхать.

 Люси Морисъ чувствовала себя очень несчастною въ описанное утро воскресенья передъ завтракомъ, когда лордъ Фаунъ внезапно вскочилъ и пошелъ прочь къ дому. Она во второй разъ обвинила лорда Фауна во лжи. Она не вполнѣ понимала свѣтскіе обычая относительно этого предмета, но знала, что единственный проступокъ, дозволенный джентльменомъ, есть ложь. Этотъ проступокъ можетъ быть совершенъ джентльменомъ такъ-же какъ и прочими людьми, и чаще, чѣмъ всякой другой; но тѣмъ не менѣе по обычаямъ свѣта предполагается, что джентльменъ никогда не говоритъ неправды. Объ этомъ Люси имѣла нѣкоторое понятіе. Она знала, что "ложь" слово въ высшей степени гнусное. Она и дѣвицы Фаунъ не разъ говорили о тою, что Лиззи Эстасъ немножко лгунья, но сказать леди Эстасъ, что каждое произнесенное ею слово есть ложь, было-бы болѣе тяжкимъ преступленіемъ, чѣмъ самая ложь. Взвести подобное обвиненіе и въ такихъ словахъ противъ лорда Фауна значило-бы унизить себя навсегда, тѣмъ болѣе, что она хорошо знала, что лордъ Фаунъ не сказалъ никакой лжи. Онъ самъ вѣрилъ каждому слову, которое онъ произнесъ противъ Франка Грейстока. Правда, Люси считала малодушною жестокостью съ его стороны то, что онъ отзывался такъ о любимомъ ею человѣкѣ въ ея присутствіи, но это не могло быть основаніемъ къ обвиненію его во лжи. "Все-таки это была неправда", сказала она себѣ самой, наблюдая за быстро удалявшимся лордомъ Фауномъ, и стараясь думать, что теперь ей лучше позаботиться о себѣ самой. Лордъ Фаунъ, какъ большой ребенокъ, конечно, тотчасъ-же сообщитъ своей матери, что сказана ему эта злая гувернантка.

 Въ залѣ она встрѣтила свою пріятельницу Лидію.

 -- Ахъ, Люси, что сдѣлалось съ Фредерикомъ? спросила она

 -- Лордъ Фаунъ разсердился ма меня до того, что, я увѣрена, не станетъ завтракать со мною. Поэтому я не сойду внизъ. Не потрудитесь-ли вы сказать объ этомъ вашей мама? Если ей вздумается переговоритъ со мною, то пусть пришлетъ сказать, и я, разумѣется, тотчасъ-же явлюсь къ ней.

 -- Что такое вы сдѣлали, Люси?

 -- А опять сказала ему, что онъ говорить неправду.

 -- Но почему?

 -- Потому что... но какъ могу я объяснить -- почему? Почему какой нибудь человѣкъ дѣлаетъ что-либо такое, чего ему не слѣдовало-бы дѣлать? Тутъ виновато грѣхопаденіе старика Адама, я полагаю.

 -- Вамъ не слѣдовало-бы обращать этого въ шутку, Люси.

 -- Вы и представить себѣ не можете, до какой степени это мучитъ меня. Разумѣется, леди Фаунъ скажетъ мнѣ, чтобы я убиралась вонъ. Я вышла съ мыслью просить у него извиненія въ томъ, что я сказала въ прошлый вечеръ, но мнѣ пришлось повторить снова то-же самое.

 -- Зачѣмъ-же вы повторили?

 -- Я повторила-бы снова, если-бы онъ вздумалъ говорить мнѣ, что м-ръ Грейстокъ -- не джентльменъ. По моему мнѣнію, ему не слѣдовало этого дѣлать. Конечно, я была очень виновата; я знаю это. Но я думаю, что и онъ былъ неправъ. Почему-же только я должна признаться въ своей винѣ? Я пойду на верхъ и останусь въ своей комнатѣ, пока ваша мама не пришлетъ за мною.

 -- А я скажу Дженъ, чтобы она принесла вамъ что-нибудь позавтракать.

 -- Я нисколько не думаю о завтракѣ, возразила Люси.

 Лордъ Фаунъ сказалъ своей матери и леди Фаунъ была этимъ въ высшей степени разстроена. Ея сужденія и чувства были раздѣлены между несомнѣнно существовавшею, хотя и не обширною привилегіей Люси, какъ дѣвушки, имѣвшей признаннаго жениха и еще большею привилегіей лорда Фауна, какъ мужчины, какъ пэра, какъ помощника государственнаго секретаря, которая, впрочемъ, принадлежала ему преимущественно въ качествѣ главы и единственнаго мужчины въ семействѣ Фауновъ. Подобная особа, если она удостоиваетъ явиться разъ въ недѣлю въ домѣ своей матери, побуждаемая къ тому сыновнимъ долгомъ, имѣетъ право говорить все, что ей заблагоразсудится, и ей ни подъ какимъ видомъ не долженъ никто противорѣчить. Конечно, у Люси есть женихъ, но, можетъ быть, на этотъ фактъ надо смотрѣть не болѣе, какъ на противовѣсъ ея ничтожества въ качествѣ гувернантки и леди Фаунъ, разумѣется, была обязана принять сторону своего сына и побранить Люси. Но что если Люси не вынесетъ покорно эти упреки и вздумаетъ оставить ихъ домъ!

 -- Ты, конечно, не думаешь, что она пришла къ тебѣ съ цѣлію надѣлать тебѣ новыхъ дерзостей? спросила леди Фаунъ своего сына.

 -- Нѣтъ, не думаю. Но ея характеръ такъ упрямъ и она такъ избалована вами,-- т. е. сестрами,-- что не умѣетъ сдерживать себя.

 -- Но ты знаешь, Фредерикъ, она золотая дѣвушка, замѣтила леди Фаунъ.

 Сынъ пожалъ плечами и объявилъ, что объ этомъ ему нечего говорить болѣе. Разумѣется, онъ можетъ оставаться въ Лондонѣ до тѣхъ поръ, когда м-ру Грейстоку будетъ угодно взять свою невѣсту.

 -- Ты разбиваешь мое сердце, воскликнула несчастная мать.-- Она, разумѣется, должна оставить нашъ домъ, если ты желаешь этого.

 -- Я не желаю ничего, сказалъ лордъ Фаунъ.-- Но мнѣ нѣтъ охоты вѣчно подвергаться опасности выслушивать, какъ меня называютъ лжецомъ.

 И онъ величественно пошелъ по коридору и спустился внизъ завтракать, мрачный, какъ громовая туча.

 Послѣ завтрака Амелія пришла къ Люси и вступила съ нею въ продолжительный разговоръ.

 -- И такъ, Люси, вы знаете, нужно сдѣлать что-нибудь, сказала Амелія.-- Вы должны повидаться съ мама. Она не можетъ допустить, чтобы лѣто продолжалось, такимъ образомъ. Мама очень огорчена и не съѣла ни кусочка за завтракомъ.