В то время как Кроган использовал свои отношения с сэром Уильямом Джонсоном для продвижения своего дела и дела «Страдающих торговцев» в Торговом совете и Тайном совете, житель Новой Англии — менее яркий, но еще более настойчивый — раздувал свои собственные связи в погоне за столь же амбициозными спекулятивными претензиями. Генерал-майор Финеас Лайман командовал войсками Коннектикута с 1755 по 1762 год и к концу войны был, бесспорно, самым опытным провинциальным офицером Америки. Когда выжившие участники гаванской экспедиции, вернувшись из адской кампании и столкнувшись со слабыми перспективами на родине, собрались в Хартфорде в середине июня 1763 года, чтобы сформировать «Компанию военных авантюристов для получения гранта на земли, достаточные для правительства, в некоторых из завоеванных земель в Америке», Лайман был единогласным выбором, чтобы представлять их в Лондоне. В типичной для Новой Англии манере, каждый человек подписался на небольшую сумму (два доллара вначале, три доллара позже), чтобы поддержать усилия Лаймана. Как ни скромно это было, в конечном итоге сумма получилась немаленькая, ведь к середине 1764 года более двух тысяч мужчин-ветеранов, их наследников и родственников приобрели акции компании. К ноябрю 1763 года генерал уже находился в Лондоне, стучался в двери и убеждал всех, кто его слушал, в необходимости выделения крупной субсидии ветеранам Новой Англии. Обещание наградить «поведение и храбрость офицеров и солдат наших армий» земельными щедротами укрепило надежды Лаймана, но он все еще стучал и объяснял, когда Кроган уехал в конце 1764 года. Он продолжал это делать почти десять лет, изо всех сил пытаясь завязать дружбу с британскими офицерами, под началом которых он служил. Наконец, в 1772 году он получил заверения в том, что грант, которого он добивался, будет одобрен, и вернулся в Коннектикут. В 1773 году он возглавил крупную миграцию ветеранов Новой Англии, их семей и других людей, присоединившихся к этому предприятию в качестве компаньонов, в нижнюю часть долины Миссисипи, в новую колонию Западная Флорида^[768].

Страдающие торговцы Крогана были горсткой солидных филадельфийских купцов, и их предприятие со временем породило спекулятивные компании с богатыми и влиятельными акционерами по обе стороны Атлантики. Военные авантюристы Лаймана были гораздо более многочисленными, более бедными, неясными людьми, все из Новой Англии, и многие из них были заинтересованы в том, чтобы действительно поселиться на землях, которые они надеялись приобрести, а не просто продать их ради прибыли. Но эти несхожие в остальном группы были похожи тем, что члены обеих образовались в трудные времена в надежде улучшить свое положение. Как Рише смотрел на Гвиану как на место, где риск, смело взятый на себя, может принести баснословные прибыли, так и крупные и мелкие спекулянты рассматривали вновь завоеванные земли как поле возможностей, способное избавить их от ограничений стесненного послевоенного мира.

Подобное восприятие и реакция распространялись не только от города к городу и от региона к региону в колониях, но и по всему морю. Великобритания сама находилась в тяжелом экономическом положении, в некоторых отношениях даже худшем, чем колонии. В 1763 и 1764 годах из Лондона, депрессивных сельских районов северных английских графств и Шотландии уже хлынули потоки переселенцев в поисках облегчения: первые отголоски того, что в течение десятилетия перерастет в поток британской эмиграции. Готовность мигрантов — более обеспеченных семей, ищущих фермы для покупки, беднейших людей, продающих себя в качестве слуг, чтобы избежать нищеты — переехать в Северную Америку пересекалась с доступностью земли в новых колониях, делая спекулятивные предприятия привлекательными для британцев с хорошими связями и сужая возможности для инвестиций^[769]. Война, по сути, радикально сузила атлантический мир, сделав Америку критически важной для благополучия Великобритании, ускорив темпы взаимодействия между колониями и метрополией, поощряя регулярные коммуникации и стимулируя трансатлантическую торговлю. Рецессия сузила этот мир еще больше, поскольку обещание дешевой земли стимулировало приток населения на запад в направлении Америки и надежды.

Послевоенный спекулятивный всплеск при благоприятных обстоятельствах мог наладить связи между инвесторами по разные стороны воды, но рецессия увеличила вероятность того, что трансатлантические отношения будут конкурентными, потенциально антагонистическими. В Северной Америке тяжелые времена привели к тому, что конфликты за спорные земли — например, за земли между верхней частью долины Коннектикута и озером Шамплейн, на которые претендовали Нью-Йорк и Нью-Гэмпшир, или за земли между Беркширскими холмами и Гудзоном, которые оспаривали Нью-Йорк и Массачусетс, — стали еще более острыми и, в конечном итоге, еще более свирепыми, чем раньше. Таким образом, если спекуляция землей и пограничные поселения не были чем-то новым в Британской Америке, то условия, в которых они происходили, изменили их характер и повысили ставки для участников. Гораздо более непосредственно, чем до войны, изменения в экономике метрополии, а также сдвиги в имперской политике могли повлиять даже на отдаленные пограничные районы Северной Америки.

Влияние, а не контроль: критическое различие. Обширные территории послевоенной глубинки были просто неуправляемы, и по мере роста миграции к границам беспорядки только усугублялись. Особенно это было характерно для двух Каролин, хотя и по разным причинам. В Северной Каролине проблема возникла из-за обнищания экономики и хаотичной системы распределения земли, которая позволяла британским земельным спекулянтам доминировать на рынке недвижимости, способствовала мелкой наживе их агентов и местных чиновников, а также затрудняла получение скваттерами прав собственности на фермы, которые они уже улучшили. В последние годы войны и в начале 1760-х годов в провинцию хлынули мигранты, пытавшиеся улучшить свое положение и надеявшиеся спастись от набегов индейцев, и вскоре это породило антагонизм между малочисленной, неуверенной в себе элитой низкого побережья и растущим числом фермеров из глубинки. Наконец, хотя война привела к высоким налогам в Северной Каролине, она не привела к процветанию, как в Пенсильвании, Нью-Йорке и Новой Англии; а послевоенный спад сделал эту хронически беспорядочную, бедную провинцию менее стабильной, чем когда-либо^[770]. В Южной Каролине, по иронии судьбы, похожие проблемы возникли в результате стечения гораздо более благоприятных обстоятельств.

После окончания войны с чероки Южная Каролина не испытывала серьезных проблем с индейцами и поэтому избежала тяжелого постоянного налогообложения. Когда южно-европейский рынок риса оставался сильным, а британский спрос на индиго сохранял устойчивость на протяжении 1760-х годов, колония стала единственным ярким исключением из правила депрессии в Британской Америке. В 1763 и 1764 годах единственной серьезной проблемой, с которой столкнулись купцы из низких стран, был избыток рабов на местном рынке — наследие последних лет войны, когда низкие цены побуждали их приобретать большие запасы, которые теперь нужно было одевать и кормить, пока цены не поднимутся до прибыльного уровня. Одной из причин их оптимистичного прогноза было «огромное количество людей, оседающих на наших пограничных землях», которые, по мнению чарльстонского торговца (и бывшего провинциального офицера) Генри Лоренса, «при небольшом управлении… незаметно снимут груз [рабов] по одному или по два в партии». Так и случилось, Лоренс и его товарищи неправильно оценили интерес поселенцев из глубинки к приобретению рабов. Однако они были правы в том, что бум населения бэккантри, которому способствовала либеральная политика Южной Каролины по предоставлению земельных участков, начался^[771].

Лоренс понимал, что происходит в глубинке, поскольку занимался там спекуляцией землей, и это отличало его от большинства других представителей элиты глубинки. В отличие от своих коллег из Виргинии, дворяне-плантаторы Южной Каролины не способствовали развитию фронтира. Успех их основных культур — риса и индиго — избавил их от необходимости искать дополнительные источники богатства, и они стремились по возможности свести к минимуму политическое влияние сельской местности. Спекулирующие джентльмены Виргинии охотно создавали графства и способствовали росту власти новых графских лидеров (которые, как правило, были их собственными сыновьями, зятьями и племянниками), но плантаторы Южной Каролины опасались, что растущее белое население глубинки будет доминировать в колониальном собрании, и поэтому отказывались создавать новые единицы политического представительства. Если это и была политически целесообразная практика, то вряд ли мудрая. По мере того как в годы после войны с чероки росли пограничные поселения, отсутствие судов на западе стало таким же поводом для недовольства, как и все более гротескное недопредставленность пограничных округов в ассамблее.