Уже к концу войны и все чаще после нее глушь обеих Каролин стала притягивать к себе всевозможные беспорядочные элементы: должников, бегущих от кредиторов, беглых каторжников, военных дезертиров, беглых рабов, беглых слуг, охотников за оленьими шкурами и банды преступников, которые поселенцы с имуществом и семьями, которые нужно было защищать, называли «бандитти». Совпадение недостатка окружных судов, послевоенного спада, подстегивавшего миграцию в поисках возможностей, и движения на юг беженцев с более опасных рубежей Пенсильвании и Виргинии создало серьезные проблемы с правопорядком на всем протяжении каролинской глубинки. Поначалу, когда бродячих головорезов, которых большинство «респектабельных» поселенцев приграничья предпочли бы видеть за решеткой или повешенными, нельзя было ни арестовать (потому что не было шерифа), ни привлечь к ответственности (потому что не было суда), они создавали оппонентов, устраивали суды кенгуру и вершили самосуд. Позже, когда элита низких стран упорно игнорировала их просьбы о создании окружных органов власти, те же респектабельные фермеры из глубинки стали организовывать свои политические организации.

Так называемые движения регуляторов, которые возникнут во второй половине 1760-х годов на границах двух Каролин, будут принимать различные формы в зависимости от условий в каждой провинции. Регуляторы Южной Каролины, как правило, концентрировались на подавлении бандитизма и стремились наладить связи с элитой низких провинций, в то время как регуляторы Северной Каролины придерживались антиавторитарного тона и переходили к вооруженному сопротивлению, что заставляло прибрежных дворян причислять регуляторов к преступникам. Однако в обеих провинциях к 1763-64 гг. наметились явные разногласия между востоком и западом, низменной страной и глубинкой. Это стало проявлением секционного антагонизма и взаимной подозрительности, которые наложили отпечаток на политику нижнего Юга на следующее десятилетие и определили реакцию этих провинций на программу реформ Гренвилла и все последовавшие за ней британские меры.

Возникшие в Каролинах междоусобные противоречия были новыми и непривычными, но в других колониях, где междоусобные противоречия преобладали до того, как война приглушила их проявление, в первые годы мира старые модели вновь проявились, причем зачастую в ярко выраженной форме. Так было в Коннектикуте, где политическая линия разлома отделяла более бедный евангелический восток колонии от более богатого англиканского запада; в Род-Айленде, где меркантильная фракция, сосредоточенная в Ньюпорте, боролась за власть с меркантильно-фермерской фракцией, сосредоточенной в Провиденсе; и в Нью-Йорке, где купцы и дворяне из Олбани присоединились к фермерам с восточной части Лонг-Айленда (группа, состоящая в основном из пресвитериан и других раскольников, известная как партия Ливингстона), чтобы противостоять фракции купцов из Нью-Йорка (в основном англикан, известной как партия Де Ланси), которая контролировала провинциальное собрание во время войны. Только Нью-Джерси, давно раздираемый внутренними противоречиями между собственниками и фермерами и расколотый на восток и запад, вышел из войны с меньшим разделением по сектам и элитой, более сплоченной и явно контролирующей ситуацию^[772]. Политические расстановки в других колониях было сложнее нанести на карту, но в целом они отражали старые модели, часто усиливавшиеся после длительного военного затишья.

В Мэриленде и Пенсильвании это была привычная политика тупика. Будучи колониями собственников, обе они создали поляризованные системы, противопоставлявшие интересы собственников, которые контролировали земельные гранты, назначали исполнительную власть и поддерживали блоки голосов в ассамблеях, интересам антисобственнических партий, которые обычно имели большинство в законодательных органах и боролись с собственниками за контроль. Мэриленд практически не участвовал в войне, потому что его губернатор не мог найти общий язык с антисобственнической партией, контролировавшей нижнюю палату; теперь колония оставалась втянутой в неразрешимый конфликт по поводу объема полномочий собственников. Паралич Пенсильвании, по сравнению с этим, носил периодический характер.

Как мы уже видели, в начале войны антисобственническая фракция квакеров, контролировавшая собрание, сопротивлялась созданию военных учреждений, пока индейские и французские набеги не опустошили границы провинции. В 1756 году квакерские гранды ушли из политики, уступив лидерство Бенджамину Франклину и другим людям, не имевшим пацифистских убеждений; эти новые лидеры, в свою очередь, использовали войну, чтобы выбить у губернатора и семьи Пенн уступки по налогообложению и другим вопросам. После возвращения мира и начала индейских восстаний собственники попытались захватить власть в ассамблее, объединившись с западными жителями и шотландско-ирландскими пресвитерианами против антипроприетарной партии, которая по-прежнему была сосредоточена в Филадельфии и восточных графствах. Это фактически возродило яростную довоенную фракционность Пенсильвании, придав ей новые секционные и религиозные оттенки. В 1763 и 1764 годах, когда возрождающиеся интересы собственников получили места в ассамблее, антисобственническая партия предприняла попытку превратить Пенсильванию в королевскую колонию. Как и в 1755 и 1756 годах, защита пограничных поселений вновь отошла на второй план, уступив место политическим распрям^[773].

Губернаторы в других местах сохраняли больший политический контроль, чем в Мэриленде и Пенсильвании, хотя и в разной степени и по разным причинам. Королевские губернаторы Джорджии правили без эффективной оппозиции, поскольку колония была молодой, слабой в военном отношении и необычайно зависимой от Британии. В Нью-Гэмпшире Беннинг Вентворт управлял жесткой и цепкой рукой: его семья так крепко держала в своих руках ресурсы, торговлю, государственные должности и системы распределения земли, что ни один соперник не мог бросить вызов, не получив в ответ политического уничтожения. Виргиния и Массачусетс также имели сравнительно сильных губернаторов, способных вызвать сотрудничество со своими ассамблеями и ограничить вызовы королевской власти. Однако в обоих случаях потенциал для оппозиции существовал в таких масштабах, которые были неизвестны в Джорджии или Нью-Гэмпшире.

Дворянство Виргинии, как мы видели, испытывало значительные трудности в связи с сокращением производства табака и ростом долгов. Поскольку элита сохраняла значительную классовую солидарность, а Палата бюргеров оставалась нефракционной, определенные виды вызовов могли настроить всю Палату против губернатора. Таким образом, хотя губернатор Фокьер в целом добился достойного восхищения успеха в отношениях с бургомистрами в период с 1758 по 1763 год, их сотрудничество никогда не было гарантировано. Он обнаружил, насколько условным было его руководство в январе 1764 года, когда призвал палату выделить деньги на оборону границы, но отказался разрешить им выпустить бумажную валюту для ее финансирования. Законодатели практически единодушно отказались подчиниться, что вынудило его провести пророг без фортов и войск, чтобы уберечь глубинку от нападения индейцев. В Массачусетсе, напротив, губернатор Бернард также добился значительного успеха в контроле над Генеральным судом: не потому, что он смог заручиться сотрудничеством единой элиты, а потому, что элита была разделена на фракции таким образом, чтобы сделать ее более или менее управляемой. Осторожно распределяя ограниченные ресурсы патронажа, Бернард и его лейтенант-губернатор Томас Хатчинсон поддерживали эффективную придворную партию в Генеральном суде: твердое (если не неприступное) большинство, которое выдерживало нападки деревенской партии и поддерживало прерогативную власть в спорах о судебных поручениях. В начале 1764 года появились признаки хрупкости большинства придворной партии, но факт оставался фактом: оппозиция была далека от того, чтобы сломить власть Хатчинсона и Бернарда^[774].