Таким образом, война вызвала бум потребления французской патоки в Новой Англии: большой до того, как завоевание Гваделупы и Мартиники сделало торговлю легальной; огромный после. После окончания войны и возвращения сахарных островов Франции торговля патокой продолжилась — опять же нелегально, потому что у винокуров не было другого источника, способного обеспечить их значительно возросшие потребности. Самая авторитетная оценка, доступная Гренвиллу в 1763 году, гласила, что «импорт иностранной патоки значительно увеличился во время войны и составил… 600 тысяч бочонков в год: в пять раз больше, чем колониальные винокуры потребляли до начала конфликта». Таким образом, общий объем составил от 6 000 000 до 7 500 000 галлонов — слишком много галлонов любого облагаемого налогом товара, чтобы Гренвилл мог его игнорировать. Единственное, что его волновало, — как лучше использовать этот огромный ресурс^[748].

Вместо шестипенсовой пошлины, которая не приносила денег в казну и порождала коррупцию среди таможенников, Закон об американских пошлинах ввел налог в размере трех пенсов за галлон иностранной патоки. Гренвилл ожидал, что эта новая ставка будет приносить от семидесяти до восьмидесяти тысяч фунтов стерлингов в год. Он понимал, что если бы он просто установил пошлину на том же уровне, что и взятка в два пенса, и тем самым сделал бы повиновение закону таким же дешевым, как и уклонение от него, он мог бы получить еще большую сумму для казны. Тем не менее он считал, что более высокая ставка была оправдана по политическим, а не только фискальным соображениям. Колонисты должны были понять, что Британия намерена вести дела, и лучший способ убедить их в этом — ввести более высокий (пусть и менее выгодный) налог и задействовать несколько мускулов, которыми закон наделил американскую таможенную службу. Таким образом, Гренвилл снизил пошлину как для получения дохода, так и для того, чтобы подтолкнуть колонии к покорности. Однако он не хотел, чтобы ни обложение, ни принуждение были настолько суровыми, чтобы препятствовать колониальной дистилляции рома, которая, пользуясь исключением французского рома из Северной Америки, должна была превратиться в гуся, несущего в казну одно золотое яйцо за другим.

Кроме того, Гренвилл рассчитывал извлечь из этих мер еще одну выгоду, возможно, самую гениальную из всех: ослабить власть Франции над Вест-Индией. Теперь, когда Канада перешла в руки британцев, французские плантаторы будут больше, чем когда-либо, полагаться на материковые колонии в плане поставок древесины и провизии, а значит, в случае новой войны окажутся более уязвимыми, чем когда-либо. Если узаконивание торговли между материковыми колониями и сахарными островами чужой империи и не вписывалось в меркантилистские концепции, которые определяли остальные положения акта, то в послевоенном мире оно имело прекрасный экономический и стратегический смысл; в частности, потому, что Гренвилл верил, что янки-потребители патоки передадут французским плантаторам любое увеличение своих собственных операционных расходов, взимая более высокие цены за шесты, рыбу и провизию, которые плантаторы не могли получить ни от кого другого. Если понимать это таким образом, то в конечном итоге платить налоги на патоку должны были не британские колонисты, а французские плантаторы на Мартинике и Гваделупе^[749].

Подобно инженеру, конструирующему сложную машину, Гренвилл разработал Закон об американских пошлинах, который должен был одновременно выполнять множество взаимодополняющих функций, и все они, по его мнению, должны были помочь создать работоспособную империю. Однако лучше, чем большинство его современников, он понимал, что одной лишь гениальной машины недостаточно. Эффективная имперская реформа требовала не только создания надежной в военном и финансовом отношении институциональной структуры, но и новых привычек колонистов, не похожих на явно эгоистичные, которые они демонстрировали во время войны. Гренвилл рассматривал Закон об американских пошлинах, как и Галифакс — Прокламацию 1763 года, как первый шаг к изменению давно устоявшихся моделей поведения и глубоко укоренившихся взглядов. Колонистов нужно было обложить налогами не только для того, чтобы обеспечить доходы, необходимые для защиты и поддержания порядка среди них, но и для того, чтобы приучить их к обязанностям и ответственности, которые лежали на всех британских подданных.

Как и в случае с реформой торговли с индейцами и запретом на поселение за пределами Аппалачского хребта, в основе пакета фискальных мер Гренвилла всегда лежал вопрос контроля: суверенитета: доминиона. Откладывая введение гербового налога, он намеревался облегчить переходный период для колонистов, которые наверняка будут сопротивляться своей новой, подчиненной роли в империи. Он ожидал противодействия колонистов, но также рассчитывал на победу. Ничто из того, что могли сделать колонисты, не могло удержать Джорджа Гренвилла от достижения цели — установления имперского контроля, для которого налогообложение было средством. Никакие протесты колонистов не помешали бы ему осуществить парламентский суверенитет, инструментом и символом которого было налогообложение.

ГЛАВА 61

Закон о валюте

1764 г.

Большинство членов парламента, разумеется, были согласны с представлениями о суверенитете, которые воплотили в себе реформы Гренвилла и Галифакса. Об этом свидетельствует и отсутствие оговорок по поводу Закона об американских пошлинах, и, что еще более показательно, почти одновременное принятие ими Закона о валюте 1764 года. Эта мера не входила в программу министерства для колоний, однако она настолько глубоко соответствовала министерским мерам, что американские колонисты решили, что они являются частью одного и того же замысла. Они не были полностью неправы в этом восприятии. Хотя эта схема не была осознанной, Валютный акт вырос из тех же взглядов и представлений, которые породили Прокламацию 1763 года и Закон об американских пошлинах, и которые вскоре приведут к принятию Гербового закона и Закона о постое. Как и все эти меры, Валютный акт возник непосредственно из опыта войны, чувства, что определенные практики, которые приносили пользу колониям за счет Британии, должны быть изменены, и убежденности, что Палата общин имеет право и обязанность внести необходимые изменения.

Когда Энтони Бэкон, почетный член от Эйлсбери и (так уж случилось) человек, избранный на место Джона Уилкса, 4 апреля внес законопроект, который лишил бы провинции к югу от Новой Англии права объявлять выпущенные ими бумажные деньги законным платежным средством для оплаты частных долгов, он отвечал на публичном форуме на частные проблемы купцов, торговавших в Виргинии. Он сам был таким купцом и поэтому знал, как война вызвала крупные денежные проблемы колонистов и как они, в свою очередь, повлияли на стоимость долгов, которые колонисты должны были своим английским кредиторам. Особенно его беспокоила совокупность факторов, характерных только для торговли Виргинии в конце войны. К ним относились объем бумажных денег, выпущенных провинцией для финансирования военных действий, положение Палаты бургов о том, что казначейские билеты Виргинии должны были служить законным платежным средством для оплаты частных долгов, долгосрочный рост суммы, которую виргинские плантаторы задолжали таким купцам, вроде него, и внезапный рост обменного курса между виргинской валютой и британским стерлингом в конце войны^[750].

Как и большинство колоний, начиная с 1755 года Виргиния финансировала свои военные действия, выпуская фиатные бумажные деньги в количестве, достаточном для покрытия текущих расходов. По сути, эти банкноты представляли собой долговые обязательства, напечатанные правительством колонии и получившие ценность благодаря заверениям колонии, что она примет их в уплату налогов. К началу 1764 года в обращении оставалось чуть меньше четверти миллиона фунтов таких банкнот. Хотя казначей Виргинии не мог погасить предъявленные ему банкноты золотом или серебром, как это могли сделать казначеи Массачусетса или Коннектикута, поскольку их провинциальные валюты были обеспечены специями, деньги провинции достаточно хорошо сохраняли свою ценность. Отчасти это объяснялось тем, что Палата бургов была консервативна в отношении сумм, которые она пускала в обращение, оговаривая будущие налоги, которые потребуются для изъятия банкнот при выпуске каждого блока, а затем более или менее ответственно придерживалась графика изъятия по налогам. Отчасти субсидии парламента и специи, которые армия и флот тратили в Америке, поддерживали стоимость всех колониальных валют до тех пор, пока длились военные действия. Однако по мере завершения войны военные расходы сокращались, а британские рынки капитала сужались. Стерлинговые векселя, которыми виргинцы рассчитывались по своим заморским долгам, стали дороже.