Принимая закон, разрешающий казначейству провинции выпускать банкноты, Палата бюргеров установила обменный курс на уровне 125 фунтов стерлингов, что означало, что 125 фунтов виргинских банкнот теоретически должны были быть эквивалентны 100 фунтам стерлингов. Хотя в начале войны векселя номиналом 100 фунтов стерлингов действительно продавались за 125 фунтов виргинской валюты в течение нескольких месяцев, с 1757 по 1761 год фактический обменный курс колебался в районе 140. Это была завышенная стоимость, но пока курс оставался относительно стабильным и пока виргинцы выплачивали свои долги британским кредиторам стерлинговыми векселями, а не казначейскими банкнотами Виргинии, лондонским купцам было чего опасаться: они знали, что, когда их долги будут погашены, плантаторы выплатят их деньгами примерно той стоимости, которая была на момент предоставления займов. Однако такие купцы, как Бэкон, которые вели активную торговлю с Виргинией, встревожились в 1762 году, когда обменный курс поднялся со 140 до примерно 160. Они потребовали от Торгового совета защитить их инвестиции, и в феврале 1763 года совет пошел навстречу, попытавшись заставить Ассамблею Виргинии отменить статус законного платежного средства. Однако в мае бюргеры ответили, что суды графств исполняют решения против должников по реальному курсу, а не по номиналу, поэтому нет необходимости принимать меры.

Вряд ли можно было выбрать более удачное время. В начале того лета внезапный кризис в международных финансах потряс лондонский Сити, угрожая финансистам и купцам, в том числе тем, кто торговал с колониями. Во время войны голландские банкиры одолжили Британии много денег, поэтому, когда амстердамский дом Gebroeders Neufville рухнул, вызвав панику, которая вскоре охватила все финансовые центры Северной Европы, британские банкиры и купцы оказались в затруднительном положении, чтобы покрыть свои обязательства^[751]. Пока крупные лондонские фирмы требовали от своих должников — включая, конечно, торговцев в колонии — оплаты, такие люди, как Бэкон, беспокоились о своих непогашенных долгах. Платежеспособность теперь зависела от их способности собрать деньги, причитающиеся им в Виргинии, по рыночному курсу 160, а не по официальному номиналу 125. Поскольку из-за своего «законного платежного средства» виргинская валюта не могла быть отвергнута, когда ее предлагали для оплаты частных долгов, они беспокоились, что плантаторы попытаются обмануть их, выставляя виргинскую валюту по официальному курсу, а не по тому, в котором они отчаянно нуждались: стерлинговые векселя в Лондоне, отражающие полную рыночную стоимость.

Интересно, что летом 1763 года Гренвилл задумал создать валютный вексель для колоний в рамках своей более масштабной имперской реформы: не для защиты купцов вроде Бэкона от инфляции, а для создания единой американской валюты, которая облегчила бы уплату налогов в британское казначейство и облегчила бы хроническую нехватку денег в колониях. По причинам, которые остаются неясными (возможно, потому, что он хотел использовать доходы от предполагаемого гербового налога для обеспечения колониальной валюты, фактически предлагая стабильную денежную массу в качестве quid pro quo за согласие на прямое налогообложение), Гренвилл отказался от этого плана. Таким образом, 16 апреля 1764 года законопроект Бэкона об американской валюте, который Палата обсудила в течение короткого времени, а затем приняла голосованием, стал законом — не по указанию министерства, а с его молчаливого согласия. В отличие от валютной меры, над которой размышлял Гренвилл и которая улучшила бы колониальные финансы и облегчила торговлю внутри империи, Закон о валюте 1764 года служил лишь интересам нервничающих лондонских купцов. Как указывали колониальные агенты, пытавшиеся оспорить его, чистый эффект закона, запрещающего колониальным валютам выступать в качестве законного платежного средства в колониях, мог лишь сделать бизнес и обмен внутри Америки еще более хаотичным и неопределенным, чем он был. Тем не менее, дебаты по законопроекту свидетельствуют о том, что члены парламента приняли его, потому что считали, что американские должники манипулируют обменными курсами и раздувают колониальные валюты, чтобы обмануть английских купцов в их инвестициях.

Валютный акт 1764 года был направлен непосредственно против Виргинии, но был сформулирован широко, чтобы охватить все материковые колонии к югу от Новой Англии, где должен был оставаться в силе Валютный акт 1751 года, а режимы твердых денег должны были действовать как прежде. Акт предусматривал, что все денежные знаки этих колоний, которые в настоящее время являются законным платежным средством, должны быть выведены из обращения в соответствии с объявленным графиком, и их действие не может быть продлено актом любого провинциального собрания. В нем не содержалось конкретного запрета на будущую эмиссию колониальных валют, но он строго запрещал колониальным законодательным органам когда-либо снова объявлять бумажные деньги законным платежным средством «для оплаты любых сделок, контрактов, долгов, пошлин или требований». Очевидно, что это относилось к частным долгам, которые американцы должны были британским кредиторам, но формулировка была достаточно широкой, чтобы включать долги внутренние, между колонистами и колонистами в пределах отдельных провинций. С точки зрения агентов, которые пытались протестовать, это было достаточно плохо; но на самом деле формулировка была настолько всеобъемлющей, что предполагала, что правительства колоний больше не могут даже сделать свою валюту законным платежным средством для оплаты государственных долгов, то есть для уплаты налогов^[752].

Если бы это было действительно так, то данный закон разрушил бы государственные финансы во всех колониях к югу от Новой Англии, где Закон о валюте 1751 года, по крайней мере, допускал использование провинциальной валюты в качестве приемлемого законного средства для уплаты налогов. У колоний, не имевших достаточного количества валюты, не было другого способа оплачивать войны и другие государственные расходы, кроме выпуска бумажных денег, и не было другого способа поддерживать ценность этих денег, кроме как выводить их из обращения (и обычно выплачивать скромный процент по векселям, когда их держатели сдавали их в казначейство) по истечении установленного срока. Если провинциальная валюта не будет хотя бы считаться законным платежным средством для уплаты налогов, она быстро и неизбежно обесценится до бесполезности. Поскольку в тот момент некоторые из колоний, на которые распространялось действие закона, пытались защитить свои границы от нападения индейцев, это было едва ли теоретической проблемой. Общинники нашли крайне неподходящее время для того, чтобы возиться с государственными финансами колоний.

И все же в ходе усеченных дебатов по законопроекту лишь несколько членов парламента высказали свое несогласие с ним. Никто не поставил под сомнение право общин вмешиваться в колониальные дела и не предположил, что делать это таким образом и в такой момент может быть неосмотрительно. И никто не обратил особого внимания на колониальных агентов, которые возражали против возможных последствий закона и пытались предложить альтернативные варианты. В отличие от довоенных парламентов, которые с явной неохотой вмешивались в колониальные дела, этот показал себя готовым взять реформу в зубы и идти вперед, с указаниями министерства или без них.

Для Джорджа Гренвилла, чья работа заключалась в том, чтобы направлять 558 непредсказуемых членов парламента в общем русле общего блага, принятие ими Закона о валюте вряд ли могло быть более ясным: он мог взять на себя инициативу в реформировании отношений с колониями или быть растоптанным временным большинством, действующим в соответствии со своими собственными представлениями и программами. Но колонисты, не имевшие четкого представления о внутренней работе Палаты общин и не понимавшие ее новообретенной активности, восприняли зарождение американской политики иначе. Во внезапной волне реформ, поднявшейся из Вестминстера, они увидели не поспешные и нескоординированные действия министров и вице-президентов, каждый из которых реагировал на сиюминутные проблемы, исходя из общих предположений и предрассудков, а скорее степень продуманности и управления, которой на самом деле не было. Колонисты не понимали, как война повысила осведомленность об американских делах в Палате общин; не понимали они и того, насколько маловероятно, что почтенные члены Палаты истолкуют их возражения в благоприятном свете.