И Витька постепенно становился смелым, пугаясь моей фиолетовой зверюги цвета всё меньше.

Его перевели в мою школу и там он особенно не отсвечивал. Даже на переменах, кажется, старался ко мне не подходить. Пока вдруг однажды не набрался смелости.

Данька Иваскин меня тогда не то, чтобы изводил, но периодически задирал. Не знаю, как сейчас, а раньше такое поведение трактовалось однозначно — так мальчик проявляет свою симпатию. По мне — бред, потому что какой нормальный человек будет издеваться над тем, кто ему нравится?

Тогда Данька как раз ткнул меня линейкой между лопаток — надо сказать, весьма ощутимо — и понёсся по коридору дальше, словно он нездоровый зубр. У Витькиного класса тогда как раз закончился урок и их тоже выпустили в коридор.

Я уже повторяла стихотворение перед чтением — оно было каким-то сложным и никак мне не давалось. Всё время забывалось, что идёт после «другие ивы что-то говорят». Так что подошедшего Витьку я не сразу заметила. Пока он не спросил:

— Это твой друг?

— А? — переспросила я, на миг отвлекаясь от Ахматовой, когда перед глазами всё ещё стояли ветви её ивы.

Витька повторил вопрос, указывая пальцем в направлении Иваскина, который, оставляя на стене грязные следы своих подошв, норовил подпрыгнуть повыше.

— Я с придурками не дружу, — недобро буркнула я в ответ, оскорбившись одним предположением, что я могу дружить с этим.

Краем глаза заметила, как Витька кивнул, и тут же о нём забыла — строки про иву снова вылетели из головы.

О брате я не вспоминала ровно до того момента, как по школьной рекреации не пронёсся противный крик. Который я сразу определила как крик Иваскина.

Тот стоял, держась за поясницу и с выражением противной растерянности пытался заглянуть назад. Короткие острые зубы торчали из-за его неприятных губ, а череп почему-то именно в этот момент очень напоминал чёрную луковицу. На несимпатичном лице расплылось выражение беспомощности. Не той умилительной, как у котёнка, глядя на которую хочется непременно помочь — скорее той избалованной, которой хочется добавить.

Позади Иваскина с гордым видом стоял Витька, который, оказывается, был на целую голову ниже его. И гордо взирал на моего обидчика, который, кажется, собирался рыдать.

На нашу беду мимо как раз шла Витькина учительница, которая мигом подняла крик и заставила Витьку идти в класс. Что он и сделал, ни на секунду не склонив головы.

Я смотрела, как скрывается его светло-голубая футболка на чужой территории, и у меня почему-то кольнуло сердце. А когда подошла моя одноклассница Мила и спросила, кто это, я, прежде чем опомнилась, отчеканила ей в ответ:

— Это мой брат.

Вскоре раздался звонок на урок, во время которого я смутно слышала шум из соседнего класса и всеми точками тела понимала, что там распекают Витьку. Наша учительница противный нрав Иваскина знала, так что жалеть его не стала, а только глядя на его, растерянного, велела задуматься о своём поведении.

А меня так и дёргало подскочить и нестись в класс соседний — защищать Витьку. Но дерзкой героиней романа я не была, так что просто высидела урок, а едва раздался звонок, побросала вещи в портфель и вылетела в коридор.

Витька как раз выходил из класса с чуть-чуть горящими кончиками ушей. Закончился последний урок, и можно было идти домой.

Он не ожидал, что я возьму его за руку и вздрогнул. Мы вообще нередко шли домой разными дорогами.

— Мама велела не опаздывать, — завела «светскую» беседу я, когда мы подходили на лестницу. — Так что пошли быстрее — тебе ещё на секцию, а мне на танцы.

Конечно, мне хотелось сказать совсем другое. Но в силу детского недомыслия я просто не могла сформулировать своих радости и гордости от того, что у меня совершенно неожиданно образовался защитник.

— Ладно… — Витька улыбнулся так, что стало заметно пустое место в зубном ряду — недавно выпала «четвёрка».

И краснота с его ушей сошла.

Мы в тот день всё-таки припозднились: слишком долго обсуждали, что бывает сначала — молния или гром. Тем более начинало немного накрапывать.

Но дома мама нас всё равно не ругала. И даже ничего не сказала, когда выяснилось, что я забыла купальник для танцев — наверное, так сильно была удивлена, что мы с Витькой подружились.

Про блошиные рынки я только слышала и никогда на них не бывала. Во-первых, в зоне ближайшей досягаемости таких никогда не было, а во-вторых — у меня срабатывал рефлекс, из-за которого я сразу начинала чесаться.

Но в новом районе обитания, куда мы переехали, поблизости как раз оказался такой, а Витька объяснил, что блохи на людях не живут — только на животных. Которых у нас нет. Так что можно не бояться.

С долгожданным наступление воскресенья я решила не будить Витька, а, прокравшись на цыпочках, вышла из дома одна.

Мне казалось, что я никогда не привыкну к ровной линии горизонта после всех лет жизни в сплошной городской застройке. Взгляд поначалу так и расплывался, а мозг рисовал внутри себя картины несуществующих высоток. И только через пару недель я поняла, какая же это свобода — иметь возможность лицезреть горизонт.

По нужному адресу с гугл-карт — там так и было указано «блошиный рынок» — кучковались небольшие крытые павильоны, защищающие рыночных обителей от дождя, снега и неба. Были даже входные ворота, которые, как змеёй, украсили витой гирляндой — хоть снегом пока и не пахнет, Новый год всё-таки не за горами. Наверное, предпраздничной суетой и объясняется повышенное столпотворение на рынке.

У самых ворот я замедлила шаг, и в душе у меня забурлила непривычная робость. Люди, населявшие сейчас этот рынок, показались мне единым организмом, который жил по каким-то своим законам. Будто бы каждый человек был связан с остальными невидимыми нитями, образуя единый организм, словно спрут. Как Левиафан или что-то около. И нужна ли буду этому Левиафану я? И, если да, то в каком качестве?

Не успела я толком развить эту мысль, как почувствовала толчок в спину. От неожиданности шагнула вперёд, чтобы не потерять равновесия. А у меня из-под локтя выпрыгнула небольшого роста бойкая старушка, которая, весело заглядывая мне в лицо озорными, хоть и окружёнными паутинкой морщин глазами, велела:

— Не робей, красивая! За погляд денег не берут.

Мне кажется, в старости есть очень большой и однозначный плюс — сниженные требования к поведению. И то, что на молодом человеке — во внешности или поведении — считывается как что-то некультурное, у старого выходит с особенным размахом и даже обаянием.

Не дожидаясь моего ответа, старушка бойко зашагала в своём сиреневом пальто прямо по следам машинных шин ко входу на рынок. А её старомодная беретка острым кончиком торчала в пасмурное небо, словно маячок. Я решила, что если эта бабушка не боится левиафанов, то мне и подавно не положено.

Приободрённая, я зашла на территорию рынка.

Я подозревала, что попаду в небольшой филиал турецкого рынка, где тебя хватают и за руки, и за ноги, а отказ что-либо купить воспринимают кровной обидой. Но тут, кажется, царили совсем другие правила — продавцы, сидящие на ровных скамейках, больше переговаривались друг с другом. Но и зорко следили за возможными покупателями — не решит ли кто-нибудь что-нибудь утащить.

Многообразие выставленных товаров меня захватило и голова пошла кругом. Я хоть вроде и не страдаю шопоголией, но очень быстро захотела накупить всякой милой и не очень ерунды. Сорокой я подлетела к лотку с цепочками и с ходу, не торгуясь, выбрала короткую, с крупными звеньями. Курпулентная продавщица в перчатках с обрезанными пальцами тут же подскочила со скамейки и с прищуром вгляделась мне в глаза. Не успела я оробеть, как она бойко затараторила:

— Глаза зелёные — значит ведьма. Бери за половину, а то торговли не будет.

— Хороший у вас маркетинг, — улыбнулась я выгодному предложению. — Тогда ещё подвеску давайте.