Свет отражается на мамином почти что расслабленном лице. На улице уже официальная ночь — во всех окнах свет, а небо теряется на фоне чёрных крыш.

Папа уже ушёл к себе, и его похрапывание достигает наших ушей.

— Ничего, что я вам вместе постелила? — мама вдруг оборачивается к нам.

Вообще ещё не постелила — комплект из толстого одеяла и пухлых подушек всё ещё свёрнут на краю дивана и закрывает от меня кусок телевизора.

— Нормально, — Витька машет рукой. — Всё равно же не на полу нам спать.

Уверена — внутри себя он мне подмигивает. Мама кивает и вновь разворачивается к экрану. Реклама заканчивается, и вечернюю тишину снова прорезает какой-то фильм. Или сериал. Без разницы.

Я стараюсь сидеть тихо. Смотрю на постельный комплект и будто опасаюсь, что мама передумает класть нас на один диван и найдёт кому-то и нас другое спальное место. Хотя его и совсем немного. Но она, расслабленно вытянув ноги, качает головой, явно не одобряя мужчину в чёрной водолазке, задумчиво смотрящего на неё с экрана. Я чувствую со всех сторон тепло. На плечах — уже почти не колючий плед. Под боком — тело Витьки, который сидит ко мне почти вплотную. Плед поднимается шатром рядом с ним — Витька опирается предплечьем на своё колено. И медленно, будто даже бездумно, перебирает бахромушки пледового края. А мне не хватает другого края. Так что приходится пододвигаться к Витьке ближе.

Прижимаюсь плечом к его боку. И нарочно касаюсь его ноги бедром. Чувствую разогретую ткань. И то, как Витькина ладонь соскальзывает со спинки дивана и опускается мне на плечо. В животе становится жарко и приятно.

Я кошусь на маму, хоть мы с Витькой и хорошо прикрыты пледом, и она не сможет разглядеть, как чужие пальцы непереносимо медленно перебирают тканевые складки на моём плече. Собирая их кульком, а потом разглаживая. И задевая короткими ногтями мою шею. По которой бегут мурашки. Потом, будто пальцам этого мало, проскальзывают под воротник и изучают ключицу, норовя отодвинуться туда, где предполагается лямка бюстгалтера. Но его на мне нет, так что ладонь беспрепятственно проскальзывает дальше — туда, где кожа становится чувствительнее, и по телу проходит короткая дрожь. Длины Витькиных согнутых пальцев не хватает, чтобы накрыть всю мою грудь. Но ощущения всё равно — не передаваемые. И очень-очень медленные.

Мама все ещё увлечена сериалом. А я даже не знаю, тот же это, или уже начался новый.

Дыхание моё становится глубже и медленнее. Рука брата не перестаёт вычерчивать на моём теле пространные круги. А его лицо смотрит в телевизор.

Я тоже разворачиваюсь к экрану. А ладонь кладу на обивку дивана. Медленно двигаю её от себя, буквально по сантиметру, то и дело напарываясь на складки ткани. Пока не упираюсь в тёплое и большое. Витькина нога. Заползаю пальцами по ней, оглаживая её выпуклость и, косясь на маму, двигаюсь дальше. К прессу.

Тело под моей рукой напрягается, и я чувствую стальную твёрдость живота. Погружаюсь в ткань майки, оглаживая вверх и вниз. Тепло давит на тыльную сторону ладони, и я начинаю двигаться вперёд и назад. Витька глубоко вздыхает, загребая в живот тягучий воздух. Я машинально поджимаю пальцы, и его футболка пристаёт к моей ладони. Живот снова западает, увлекая мою ладонь. Тепло. И приятно.

Витькина ладонь уже добирается до шеи, сильно щекоча её. И я представляю, как было бы приятно ощутить там его губы. От горла вниз ползёт томная волна. И моя рука с Витькиного живота сползает вместе с ней ниже.

Через толстые спортивные штаны, пройдя ребристую резинку, я натыкаюсь на стояк. И щекам, груди становится ещё жарче. Осторожно, самыми кончиками пальцев пробираюсь по твёрдому бугорку вверх. Обхватываю и медленно спускаюсь вниз. Витькина нога, укрытая пледом и служащая опорой локтю, дёргается. Я снова возвращаюсь к резинке. Цепляю шнурок кулиски. Снова возвращаюсь на пресс. И, надавливая на него, ползу ниже. Чтобы толстая резинка приподнялась и пропустила под себя мои пальцы. Здесь ещё жарче… И с второй резинкой — уже от трусов — приходится повозиться.

Витька каменеет, и на его лице полностью отражается происходящее на экране. Без осмысления. Я кошусь на маму, боясь, что она услышит моё шумное дыхание. Но она увлечена происходящим в телевизоре.

Двигаюсь дальше, немного путаясь во вьющихся волосах. И касаюсь горячей и нежной кожи. Которая немного тянется вслед за моей рукой. Дохожу до расширения головки, и Витька вдруг начинает кашлять.

Мать машинально поворачивается к нам, и я молюсь только о том, чтобы в темноте она не заметила красноты моего лица. На Витькино даже смотреть боюсь. Мама, поняв, что всё нормально, снова возвращается к экрану. И мы с Витькой синхронно и очень медленно выдыхаем. И моя рука снова начинает движение. Аккуратнее, чем раньше.

Я слышу, как дыхание Витьки становится прерывистым. Он старается сдержать его. Переводя взгляд с пустого экрана, я краем глаза вижу, как дрожит его кадык. Мне самой хочется дышать ртом, и я хватаю губами прохладный воздух. Моя рука двигается не очень быстро. Я опасаюсь задеть поверхность пледа и скомпрометировать нас. Пусть даже шанс крохотный из-за того, что в комнате темно, а мама уже чуть разморено смотрит телевизор. Но её присутствие волнами разбегается по моему телу вместе с опасностью попасться. Одна только мысль об этом ускоряет моё сердце. И усиливает интерес с желанием.

Витькино дыхание становится опасливо приглушенным. Я чувствую, как он весь закаменел. Только живот хватает и выталкивает воздух. Скользить помогает влага — судя по вязкости, смазка. Приятная, густая наощупь.

И вдруг меня бьёт наотмашь страх. Мама, забыв, что она уже немолода, резво поднимается с кресла и разворачивается к нам. В голове проносятся мысли о геенне огненной и том, что она сейчас скажет и сделает. И мгновенно отлыниваю от Витьки, и моя мокрая ладонь горит огнём. А я не могу даже её наскоро вытереть. И на Витьку тоже не могу смотреть, только виновато вжимать голову в плечи.

— Пора мне и на боковую, — мама тянется, разводя руки в стороны, а до меня не сразу доходит, что она сказала. — Стелитесь, давайте. А ты чего красная такая? Не заболела?

Её ладонь торопливо ложится мне на лоб, заставляя сердце больно удариться где-то внутри. Лишь через несколько секунд я начинаю надеяться, что мама действительно ничего не заметила.

— Н-нет, — быстро мотаю я головой из стороны в сторону. — Жарко просто… под пледом.

Договариваю и понимаю, что зря привлекла мамино внимание к долбаному пледу. Но мама не очень ловко после долгого сидения идёт к выключателю, и через секунду я могу только больно щуриться от света.

Витька закрывается из-за него раскрытой ладонью и недовольно морщится:

— Ну, ма-ам…

Но маме всё равно, она находит пульт и вырубает телевизор. А Витька возится на диване и, наконец, скидывает с нас обоих покрывало. Я сначала опасливо смотрю ему на ширинку, и только убедившись, что никаких эксцессов там нет, чувствую, как прохладный воздух поднимает кожу мурашками.

Шатром накидывая длинную белую простыню на диван, мы с братом стараемся не смотреть друг на друга. Потому что мама ещё в комнате, а из-за смущения и неразрешённого возбуждения мы непременно начнём многозначительно смеяться. А и так едва сдерживаю улыбку — сердце до конца и угомонилось — и очень низко наклоняюсь, укладывая в изголовье подушки. Витька взваливает два одеяла.

Мама ещё долго не уходит к себе, бесконечно делая то одно, то другое. И когда я уже смиряюсь с мыслью, что так и засну под её шуршание и тихий скрип пола, наконец, выключает свет и желает спокойной ночи. По пути посетовав, что негде нас нормально уложить. Но Витька дежурно-вежливо сообщает ей, что ничего страшного и пусть не переживает. Актёр. Я бы, наверное, не смогла не скомпроментироваться.

Чужие шаги, наконец, затихают по ковру коридора и, несмотря на темноту, вся сонливость слетает. Я открываю глаза в небо потолка.

Мы под разными одеялами, но Витька опять совсем рядом. Я слышу его дыхание и то, как он сглатывает. Двигаюсь ближе. Так, чтобы даже через два одеяла боком почувствовать его бок. Воздух становится густым. Тихо.