Новый выход из этого тупика нашли корейцы, возродив династический переход власти от отца к сыну… Посмотрим, что будет после. После отца и сына. Думается, святой дух демократии.
Демократия тоже невечна. Определяющий показатель наступившей демократии — свобода слова. Я знаю, о чем говорю, статья уголовного кодекса, по которой я был осужден — антисоветская агитация и пропаганда, — осиновый кол в глотке этой свободы. И вот поэтому авторитетно заявляю: свобода слова — это не бесспорное, безусловное благо, а напротив, часто, быть может в большинстве своем, — зло, вред.
Большинству из тех, кому дарована свобода слова, лучше бы помолчать. Им и сказать нечего. То есть они могут орать, протестовать, кликушествовать, проявлять свое крикливое несогласие, но им нечего сказать, у них нет своих идей, они и не понимают идей чужих. Эти горлопаны, в том числе студенты, не отдельные студенты, а именно социальный класс, возраст студентов, готовы с увлечением повторять то последнее, что они услышали. Вчера они били стекла и до хрипоты орали одно, сегодня прямо противоположное, главное для них — именно орать и бить стекла.
Люди, народ, голосуют за депутатов, которые их обкрадывают, потом требуют бить палками этих депутатов по голове, голосуют за других. Свобода!
Беспорядки.
То же самое происходит и в сенатах, конгрессах. Любой самый очевидный вопрос тонет в бесконечных прениях, в обсуждении бессмысленных уточнений и дополнений. Обсуждения могут перейти в драку. Потому что — свобода!
Пойманного за руку убийцу суд отпускает, умелые адвокаты находят для этого ровно столько лазеек в законе, сколько потребуется. Не проходит, застревает в массе оговорок и условий любой экономически выгодный проект.
В попытке хоть как-то ограничить свободу слова, придумали политкорректность.
Как бы говорить-то можно, называть нельзя. Правильными словами называть нельзя. Нельзя дураку сказать «дурак» — может не понять, обидеться. Негра нельзя назвать негром, и уж ни в коем случае нельзя педераста назвать педерастом. Пидаром гнойным. Иная сексуальная ориентация, мать ее растак. Но негр и есть негр, как его не назови. Тем более педераст. Слов становится больше, за счет смысла.
Государственная арба постепенно со скрипом замедляется, пока полностью не останавливается. Но затормозившая, остановившаяся в своем развитии страна постепенно проваливается в пучину кризиса, ее пожирает или только надгрызает тоталитарный сосед. Тогда на выручку в последний момент, как спаситель тут же объявленного Отечества, приходит сильная личность — Наполеон.
Все это, конечно, не быстро, человек за свою жизнь не успевает насладиться полным качком маятника от демократии до тоталитаризма. Для полного шага маятника нужна пара сотен лет.
Но некоторым везет, они живут в переломный момент, во время, когда ход маятника меняется на противоположный. Мне повезло.
Тоталитаризм бессонно, надуто серьезен, лишен чувства юмора. Юмор допустим, но ограничен. Список разрешенных тем, реестр допустимых к высмеиванию лиц, профессий. В советской стране было безопасно смеяться над дворниками, слесарями-сантехниками и кандидатами безвестных наук. Ограниченно шутить можно было об управдоме и председателе колхоза. Но о начальстве, особенно если районного масштаба, — ни-ни. Всякая критика воспринимается как хула, хула — как подрыв, подрыв — как диверсия. Диверсия сама по себе контрреволюционна.
И это не теория, не только сверху, это жизнь, вся пронизана этим параноидальным отсутствием чувства юмора. Стоит появиться какой-то комедии, а в ней смешной человек, не враг, упаси Боже, но неуклюжий тупица, врач например, — как сотни писем.
— Мы, советские врачи, днями-ночами, бессонно, непрерывно… А тут нас… Это бросает тень… Оскорбляет достоинство… Мы требуем… НЕ ПУЩАТЬ!!!
И инженеры, таксисты. И не дай Бог тронуть сталеваров, шахтеров, механизаторов.
Любого пролетария. А у того диктатура.
Демократия, напротив, смешлива. Шутки, анекдоты, карикатуры на министров, на президента, на его жену, на самого Бога. Ничего святого, все обхохатывается.
Датские демократы пошутили над исламским пророком, за того вступился не знающий юмора исламский тоталитаризм.
Но это все так, теория. Графические проекции живой жизни. Вынудил задуматься об этом меня вовсе не марксизм. Отдельные люди, мои знакомые, друзья. Не с первого раза, но постепенно я стал замечать, как много среди тех, кого я люблю, героев, максималистов. Ну ладно бы молодежь, студенты, но иногда почтенные люди и, самое главное, — не дураки. Иначе чего бы я их среди друзей держал. И вот, неважно, о чем говорим, рассуждаем, всегда для меня неожиданно начинается словесный героизм.
Что, де, каждый должен, обязан быть способен при нужде, необходимости облить себя керосином и поджечь за правое дело на Красной площади. А кто не может, отойди в сторону, человеком только зря называешься. Ну конечно, не в такой обостренной форме, скромнее.
Но ведь подлинный героизм скромностью не прикроешь.
Частично я вполне согласен. В идеальном плане. В стране героев. Да! Бы. Хорошо бы. Чтобы люди свое человеческое, то, что от Бога, высокое и гордое держали и вздымали выше, чем требует того низкая, грязная сатанинская социальная среда.
А если это говорится так, для простых людей, для будней, для повседневности, то все эти знамена и лозунги выглядят очень ненатурально, глупо, я бы сказал.
Не следует слишком высоко ставить планку порядочности.
Требование от всех и каждого повседневного, бытового героизма мне всегда казалось, да и сейчас представляется — раскачиванием маятника. Ну, сломаются тираны, победят герои. Снесут врагам их поганые головы. Это допустить и представить себе не только можно, но иногда и радостно.
Но у изгнанных, уничтоженных, опозоренных тиранов свои друзья, потомки, последователи, апологеты. Их, что ли, тоже до седьмого колена искоренять, по-большевистски?
Ибо если нет, то как только наша рука колоть устанет, нам и нашим детям, внукам все это припомнят и отомстят, их милые, невинные головки посносят до того же колена.
Поэтому хочу и прошу, если от кого это зависит, а если нет, то для себя в своих дальнейших размышлениях о главном: перестаньте раскачивать маятник ненависти и мести.
Опять в школу
В 1964 году я поехал поступать в МГУ. На экономический.
Решил порушить все мосты и поступить не менее, чем в МГУ.
У меня в паспорте стояла отметка: выдан на основании справки такой-то и такой-то, любой в стране кадровик знал — сидел. Справка об освобождении. И в военном билете, не помню уж на какой странице, тоже была отметка — сидел. Ну и еще какие-то бумажные документы без корочек.
Сложил я их стопочкой в рукомойник, сперва чуть-чуть керосином протер, поджег. Почему не закопал? Побоялся, что от страха — выкопаю. Сжигать так сжигать. Пошел в милицию, сказал, что был на пикнике, на реке Альме, масса деталей и подробностей, у Жени Ермакова научился. Короче, объяснил: потерял. Масса свидетелей. На меня смотрели без доверия. Милиция. У них это каждый день. Через месяц пришел новые документы получать, схватил, скорее страницу искать и слышу голос, без презрения, даже с сочувствием:
— Не проверяй, сынок. Все в порядке, чистые у тебя документы.
Еще характеристика с места работы, рекомендация, поехал. На экономический сдавать. И сразу же завалил первый экзамен — письменное сочинение. Надо было что-то делать. Мне уже двадцать четыре, на симферопольский пединститут я не был согласен.
А тут Светлана приехала на летние каникулы и привезла с собой своих друзей: Виталика, который скоро стал ее мужем и остается до сих пор, и Сашу Н., ныне известного философа, которого я уже упоминал.
Есть нечто странное в супружеской жизни членов семьи Родосов.
Только старший брат отца, самый тихий и добрый, Лев, развелся со своей женой. Но потом он женился на Надежде Адольфовне и уж с ней прожил более тридцати лет, до самой смерти.
