В марксизме все время дефицит.

Помните у Ленина: «Социализм — это учет и контроль».

Это очень верное, прозорливое положение. На главной улице Симферополя, улице Пушкина, ближе к Совнаркомовскому переулку, где моя школа, был магазинчик пуговиц, на три покупателя, больше не поместятся. Однажды его закрыли на учет. И он был закрыт неделю. За это время можно было вручную пересчитать все пуговицы шесть раз подряд, плюс еще и тараканов.

Ленин ясней других понимал, что социализм — это не строительство, не прогресс, не вечное обновление, а учет и контроль. Почему? При коммунизме все будет по-другому, никаких магазинов, вместо них, обязательное, централизованное, через тюремную кормушку распределение, чтобы никто даже не знал, что вообще есть, что есть какой-то выбор, ассортимент. Но это позже, это цель.

Социализм — это только подход, тут выбор еще не устраняется полностью, но предполагается вечный и всеобщий и непрерывно углубляющийся, расширяющийся дефицит. Нехватка всего, включая доброту, вежливость, порядочность.

Вместо развлечений и досуга — вечные очереди, воровство, разворовывание. Поэтому учет и контроль, необходимое надо придержать до наступления полного коммунизма.

Все то немногое, что хоть без выбора, но пока еще есть, должно учитываться, пересчитываться, быть под неусыпным контролем. Но это в экономике.

В вольной философии могло бы быть повольготнее.

Только кажется. Нельзя допускать послабления. Марксистская философия, в стремлении к научности, аскетически бедна идеями, нетерпима к роскоши выбора, зато полна законами и запретами, опровержениями и «критикой с порога». Вот оно, хваленое коммунистическое хлебосольство: не успел зайти, слово сказать, а его уже облаяли и за дверь выставили.

Не сама спираль меня отпугивала, а ее единственность. Опять прокрустово ложе, все иное не допускается, отвергается, вот именно с порога. Процессы и явления вовсе не обязательно изображать в виде геометрических фигур, только разве что из дидактических соображений, чтобы лучше запомнилось.

У Соломона вообще самый простой вариант: замкнутое кольцо жизни. То есть на следующем или на тысячном витке могут быть незначительные изменения, жена потолще, теща посварливее, но это не меняющие общей оценки мелочи, частности, искорки и блестки, суета сует. Никакого прироста. Ничего принципиально нового. При всей моей неприязни к марксизму, спираль — поинтересней. Есть шаги, витки, прирост, прогресс.

Но есть ведь и вовсе другие формы изображения.

Прямая, например. Много в мире линейных процессов. Парабола с гиперболой. Они соответствуют взлетам, взрывам, экстремальностям.

Волна, синусоида — в очень многих, едва ли не в большинстве механических, вообще физических, а нередко и в экономических процессах.

Мыслительные процессы чаще всего представляются мне в образе лабиринта. Сложного, многоэтажного. Закоулки, петли, лазейки. Пути, обманчиво ведущие к цели рассуждения, а на самом деле уводящие от нее, и тупики, тупики, тупики. Я ищу если не алгоритмы, то подсказки мысленно ищущему решения проблемы. Ставить вехи пройденного, выходить почаще на свежий воздух метауровня и оттуда, с высоты, обозревать всю проблематику в целом, переходить на другой уровень, использовать другой язык, новую терминологию, вводить неологизмы, придумать — создать индикатор, подходящий для этого случая, указатель, вектор направления. Попробовать пробить стену лабиринта. Головой.

Моя, лично моя любимая схема жизни — дерево («Суха теория, мой друг, а древо жизни пышно зеленеет…»). Куст. Эта схема лучше всего для размышлений о биологическом, генетическом. Из одного основания рода — ветви потомков в разные стороны, виды и типы родства, уровни, соответствующие поколениям. Дерево хорошо и за пределами биологии, в других областях. Например, в логике. Дерево доказательства, лес выводов.

Но когда я думаю о политике, мне чаще других попадается маятник. На одной вершине качка маятника — тоталитаризм, на противоположной — демократия. Если бы маятник удалось остановить практически в любой точке, наступило бы время стабильности, покоя, благоденствия, сбора урожаев. Но маятник не остановим.

Тоталитарная система предполагает лидера, вождя, демиурга. Дела важнее слов.

Порядок, дисциплина важнее свободы. Мы — знамя, мы — светоч, мы — надежда всего прогрессивного человечества, мы — лучше всех. Идея, которую вынашивает вождь, важнее людей.

Гуманизм перестает быть абстрактным, а становится конкретным и именно нашим, соответствующим идеям вождя. Противники сметаются с пути, тюрьмы полны, палачи востребованы.

Люди, простые люди любят тоталитарный режим, внутри него они чувствуют себя в безопасности. Границы закрываются, страна отгораживается от остального мира «железным занавесом» и на международном уровне становится похожей на танк.

Патриотизм ценится превыше всех иных человеческих проявлений, страна называет себя с большой буквы Отчизной, Родиной, если размеры позволяют, то Империей или даже Державой.

Граждане в вечном, неоплатном долгу перед Родиной.

Каждый гражданин ежедневно обязан доказывать свою беззаветную преданность Родине. Прежние заслуги уже учтены, награды розданы, и они не являются более оправданием и защитой провинившемуся.

В герои выдвигается Павлик Морозов — государственные, социальные интересы важнее кровных. Религии вменяется зачисление его в святые.

Все это полностью соответствует мысли Дюрренматта, высказанной им в «Ромуле Великом»: «Когда государство начинает убивать людей, оно всегда называет себя Родиной».

Страна стремительно развивается, широко используется рабский труд, рабов не жалеют, и на их костях удачно осуществляются любые самые фантастические проекты. Любое действие завершается успехом, триумфом.

Если успеха нет, его провозглашают.

Бешеными темпами расцветает культура. Книг выпускается столько, сколько не осилит никакая другая страна, если она, в свою очередь, не Держава. Живописные полотна, фильмы, оперы и патриотические балеты. Любому экономическому начинанию посвящается балет. И две оперы. О каждом предприятии-гиганте написана книга, удостоенная премии.

Те научные отрасли, где успехов не удалось добиться, объявляются вредными, подрывающими устои, отвлекающими от борьбы. Кроме обычных видов искусства становится все более популярными публичное бичевание и самобичевание. До крови. Билеты по цене цирка.

Служащие ходят в формах с ведомственными отличиями. Школьники в синем, школьницы в розовом, обучение раздельное. Студенты в тужурках, проститутки в желтых чулках. Главным лозунгом эпохи становится фраза: «Кто не хочет стать частью катка, становится частью дороги».

Глава возлагает на себя все обязанности, лавровый венок Императора, Диктатора и бога (в случае поголовного атеизма, с маленькой буквы). Гимны, портреты, бюсты, памятники. Спектакли, детские утренники, книги, разукрашенные биографии. Допускаются и даже поощряются любые формы выражения восхищения тираном, его умом, прозорливостью, его туалетной бумагой, мудростью, почерком, вкусом, добротой, человеческой простотой, красотой, физической силой, аппетитом, умением плавать, исправно работающим желудком.

Люди искусства получают награды и привилегии в строгом соответствии со способностью вылизать досуха.

По всенародному требованию Император ежедневно оплодотворяет одну несовершеннолетнюю девственницу. Лучше, если двух. Молодец, может!

Еще лучше, если он совращает мальчиков, собак или ослов, на худенький кончик — просто ест за обедом своих подданных, прежде всего политических оппонентов. Все это нисколько не снижает. Даже добавляет.

Любой тоталитарный режим обречен.

Человек, конкретный человек может его и не пережить, и ему такой режим кажется вечным. Отнюдь. Об этом написан роман «Осень патриарха». Верен закон: чем дольше длится время империи, тем сокрушительней ее крах. Долго рассказывать, как при диктаторе меняются поколения придворных, как постепенно, но с необходимостью придворные вырождаются в лакеев (вариант: в тайных убийц), не умеющих управлять. После смерти тирана они не могут удержать власть. Смута. Волны убийств и разоблачений… Кровь и грязь, грязь и кровь… Пока не подрастет следующие или третье поколение, не наступит время компромиссов, время успокоительной демократии.