А вот один на один…

По телефону разговариваю, положу трубку, Люся спрашивает: что тот тебе? Да ничего. Девяносто пять процентов нашего разговора говорил я. Не даю слова сказать.

Вспоминал я, вспоминал, нет, никого не могу вспомнить, так что Женя Ермаков был не то чтобы один из немногих, а просто единственным человеком в моей жизни, кто говорил больше, чем я, когда мы вдвоем беседовали.

Как-то он мне говорит:

— Валер, давай договоримся, только между нами, если я тебе что-нибудь говорю, а ты потерялся, не знаешь, правду ли я говорю или нет, скажи мне просто: Женя, вот прямо сейчас скажи мне, это правда или ты врешь? И я тебе скажу. Как пароль.

И вот иногда говорит, говорит, сам себя вводит в некий восторг и, не меняя темпа и интонации, продолжает:

— Вот если ты меня прямо сейчас спросишь, вру я или нет, то я скажу: последние полчаса непрерывно вру.

Итак, стоим с Ермаковым на проспекте Кирова, разговариваем. Идет парень:

— Привет, Женя! Как живешь?

— Горюем вот с Валерой — разбились, я мотоцикл свой разбил!

Был у Ермакова мотоцикл. Сначала мотороллер, а потом, у первого в огромной компании на двести человек, — мотоцикл. Большая редкость.

Парень с полного хода тормозит, останавливается, поворачивается к нам:

— Врешь, Женька, как всегда, — и тоном следователя: — Когда разбил?

— Ты в сторону малого базарчика идешь?

Он видел, знает, куда и откуда парень идет. Вопросом на вопрос — борьба за инициативу.

— Ну.

— Ты мельтона на том перекрестке знаешь? С усами, как у Буденного?

— Михаил Петровича, что ли? Знаю. Он же моей Нинки дядя родной. Так что?

— Не поленись, подойди к нему, спроси. Мы прямо сейчас от него, он и протокол составлял.

С этого момента рассказа Ермаков начинает хромать. Прямо-таки припадать на одну ногу. Мы тихонько идем. Парень идет за нами, в нашу сторону.

— Я еду по Феодосийской, Валера вот на заднем сиденье моем, мы с горки, я не тороплюсь, и тут меня слева подрезает «Москвич».

— На обгоне?

Тут надо сказать, что у Жени был прием. Огромной убедительности. Я потом сам этот прием многократно испытывал. Такого эффекта, как Ермаков, не добивался, но эффект-то есть. Этот прием я и слушателям рекомендовал как действенный.

Суть этого приема в подробностях, в деталях. Ермаков свои байки, каждую из них, рассказывал в специальной обработке для подвернувшегося слушателя. У любого человека есть свое хобби, свой пунктик, нечто, чем он интересуется больше, чем другим, знает лучше других, свой больной мозоль, собственная песочница. Для Жени это как ключик, чтобы в доверие втереться, и так ли, сяк ли он начинал об этом говорить. Подкупает. Превращает человека из недоверчивого слушателя в свидетеля, а позже и болельщика.

Я не знал, но Женя-то знал, что парень — студент-медик и его девушка Нинка — племянница того усатого мента, в чью сторону и рулил.

Стал говорить, как он сам полетел, как он всей грудью, где теперь болит, как дышать трудно, демонстрировал, как его нога, и парень уже подыгрывает на дудочке, потихоньку проговаривает медицинские термины, которые обозначают, что случилось с ногой Ермакова и его ребрами:

— Валера через меня кульбитом и повис на заднем стекле автомобиля…

Женя остановился, присел и начал, чтобы продемонстрировать увечье, задирать мне штанину. Мы с парнем оба бросились его останавливать, что там — все ясно.

Невозможно на бумаге передать процесс вдохновенного вранья. Я и устно этого сделать не могу. Но уже через пять минут парень записывал нам телефон и адрес, имя-отчество его знакомого врача, великолепного специалиста, к которому надо пойти, чтобы наилучшим образом снять увечья. Расстались друзьями. Ермаков был доволен. И я тоже. Да и парень. Новое узнал, есть что рассказать, людям помог.

Когда мы познакомились, Ермаков работал контролером. Проверял счетчики. Надо было застать жильцов дома, поэтому основная работа у него была с шести до восьми утра и с пяти до восьми вечера.

С Женей ежедневно что-нибудь случалось. Особенно по утрам. Он звонил, и на восьмой — десятый звонок ему открывала заспанная девушка. Совершенно голая, она целомудренно держала перед собой платье. Долго не могла понять, что нужно этому раннему гостю, наконец говорила, куда пройти, и сама поворачивалась к Жене спиной, шла досыпать, все еще держа платье впереди себя.

Ермаков ловил нарушителей, кто отматыванием счетчика, разными жучками крал сколько мог у государства. Штрафы были огромными. Учитывались все домашние электроприборы: все лампочки, холодильник, радиоприемник, утюг. Как будто все они вместе включены без перерыва весь месяц. И эта сумма утраивалась. Сумма в несколько раз превосходила зарплату. Однако Женя с удовольствием брал взятки приблизительно в одну десятую суммы штрафа, и все были довольны.

Но в рассказах Ермакова встречались мерзавцы, которые не желали штраф платить или взятку давать, а хотели немедленно набить вымогателю морду, дверь за ним закрыть, и дело с концом. И в этом месте рассказа Женя из электрика становился кандидатом в мастера по самбо. Мне запомнился его рассказ, который я, как умел, сам многократно пересказывал (тут все-таки надо помнить, что хорош не хорош рассказик, но один из многих, из сотен).

Поймал он воровство электроэнергии со счетчика. Молодая хозяйка расстроилась, а когда Женя назвал ей сумму штрафа, откровенно испугалась.

«Сижу, — рассказывал Женя, — за столом, разложил инструменты, плоскогубцы, отвертка, рядом ручка, бланки протокола, начинаю писать. Девушка орет куда-то вглубь квартиры: „Виталя, Виталик! Иди скорей сюда, вставай скорей, тут человек, монтер пришел, берет с нас жуткий штраф".

Через пару минут в проеме двери появляется этот Виталик в одних плавках. Мужик здоровый, работает в тяже, мышцы, бицепсы, пресс.

Виталя, не здороваясь, показывает мне нож, здоровенный нож, но не кухонный, месарь какой-то, нет, не кинжал, вроде мачете, и говорит: „Слышь, мужик, — это он ко мне. — Порви свой… (тут был специальный русский народный эпитет) протокол, собирай свои монатки, вали отсюда скорей. А то я тебя на эту пику насажу".

Я ему отвечаю, — продолжает Женя, — сам голову в его сторону не поворачиваю, сижу протокол пишу: „Слышь, Виталя, ты бы хоть оделся, неудобно так при госте".

Он опять: „Щщщас, — грозит, — прошью от печенки до горла, вали пока живой".

„Хорошо, — говорю, — ты хоть и в одних плавках, но дураком-то не будь. Прикинь, ну убьешь ты меня, насмерть этим месарем запорешь. Я к тебе по работе, там знают, на каком участке я сегодня работаю, да и дворовые меня видели, подтвердят, пришел, сижу у тебя дома, пишу протокол, поймал тебя на воровстве, это любая экспертиза покажет, следы от жучка, проще простого. Выходит, ты меня убил при исполнении мной служебных обязанностей. Нож специальный, таких в магазинах нет. Убийство с отягчающими… Что тебя ждет? Только расстрел без вариантов. Штанов не успеешь надеть".

Смотрю, он вник, несколько обмяк. Девушка, жена его, в него вцепилась, держит. Но я ж только начал. Тут я впервые к нему всем телом поворачиваюсь, у меня в руке рабочая отвертка сорок сантиметров длиной (я ее видел, подтверждаю).

„Я, — говорю ему в повышенном тоне, — один раз тебя ткну этой отверткой в сердце, не промажу, ты и расстрела не дождешься. При этом смотри, я к тебе по работе, по делу пришел, поймал на воровстве, ты ко мне с самодельным ножом и угрозами. Я в порядке самообороны, никаким не оружием, а своим положенным мне рабочим инструментом… Да мне условный срок дадут, а то вообще меня оправдают".

„Ну и чего же делать?" — спрашивает сбитый с панталыку Виталик.

„Обычная моя такса — пятьдесят. Но ты сам понимаешь, ты меня на испуг хотел взять — раз, угрожал — два, с тебя сто. И знаешь, еще вот что. Пусть жена твоя приготовит легкую закуску, огурчики, колбаску, а сам надень портки, смотреть противно, тащи бутылку, выпьем с утра по сто и разойдемся друзьями".