Имя моего старшего сына Артема дано ему в честь греческой богини Артемиды, Артема Веселого и в малой степени в честь этого невидимого, но героического друга Ермакова.
Через много лет мы уже пожилыми степенными людьми встретились в доме Ермакова. Он как раз был замдиректора одного из самых богатых колхозов в Крыму. (Это не он, это я говорю, мне-то верить можно.) Приехали всего несколько старых, старинных друзей, я, как всегда и всюду, с Люсей, они тоже друг друга по двадцать лет знают. Однако тогда, когда мы все знали друг друга и дружили, Люся была совсем еще девочкой и участвовала далеко не во всем. И вот мы расселись. За первый час в квартиру Ермакова раз пять стучались:
— Женка прибегла, говорить, там к найшому Евгению Мыхалычу гости с городу понапрыехалы, поды, говорит, снеси для гостей како-нибудь угощение.
И вносит корзину: свежие яйца, кусок окорока, домашняя колбаса. В магазинах-то, в том числе и сельских, одно хозяйственное мыло на случай войны и городской маргарин на все случаи домашней кулинарии.
— Евгений Михалыч, корзиночку после отдай, не забудь, а то женка заругаить.
Следующий стучится, там за дверью в очереди стоял:
— Звиняй, Мыхалыч, я тут проходил, все село гутарит, шо к тебе гости с городу приихалы. Тебе ж, думаю, городских и угостить нечем, я тебе огурчиков свежих принес с огороду. А от тут соленые, жинка сама для себе солила, не побрезгуй.
А за ним следующий, с помидорами. С маслицем домашним. Кусок свинины с пол ноги.
А водка у нас была своя.
У Жени как раз была походная жена, Света, довольно еще молодая и симпатичная женщина, чуть только по деревенскому более, чем положено, пушистая, она и нарезала, и наливала, и за сменой блюд следила. И смеялась вовремя.
А мы вспоминали. Жизнь вообще нашу молодую вспоминали и ермаковское вранье: то один одно расскажет, другие добавляют и исправляют, то другой, а сам Ермаков с нами спорит за правду своего вранья. До утра сидели.
Люся моя никогда в жизни так много не хохотала и с некоторым особым чувством, вроде уважения, на меня утром посмотрела:
— Как вы весело жили, жалко, что я раньше не знала.
Однако в этом на всю ночь конкурсе вовсе не мой Артем победил, а некий другой, совсем неизвестный мне «друг» Ермакова, вообще без имени, но зато с фамилией Обликов. Тоже мастер спорта по самбо, но еще и поэт, и инженер, борец за правду. Он родился, когда я уже в университет поступил.
Позже, уже в Америку, Ермаков присылал мне огромные письма на четырех листах от руки с обеих сторон. Начало традиционное: «Привет, Валера». Заканчивались тоже: «Наилучшие пожелания Люсе. Твой навсегда друг Ермаков». А в середине весь текст письма:
— Хочу рассказать тебе одну забавную историю. Еще когда я был заместителем председателя колхоза (вариант: работал инженером в Крымэнерго. Подтверждаю, действительно работал), сидим мы как-то на правлении…
И так все письмо. О себе, о семье ни слова, мне — ни одного вопроса.
Не все пропало. Но, во-первых, как у Андронникова, устно у Жени было куда интересней, живее, чем на бумаге. Во-вторых, с какого-то момента я стал Женины рассказы выставлять в интернет. И некоторые из них я же встречал потом на совершенно иных сайтах, как жемчужины, отысканные в недрах инета. Расскажу здесь одну из опубликованных мной его историй. Копия не сохранилась, и не представляется вероятным найти ее в дебрях интернета. Пишу наново.
Как-то состоялось расширенное областное совещание начальников среднего звена в сельском хозяйстве. Банкет. Стол буквой «П». В середине одной из ножек Женя, Евгений Михайлович Ермаков, радушный красномордый бабий угодник. А рядом довольно пожилая дама, склонная к кокетству. Никаких серьезных замыслов, но из джентльменских соображений стал Женя делать вид, что ухаживает. А преклонных лет девушка в самых жеманных манерах стала эти ухаживания принимать.
— Не хотите ли шашлычок? С пылу, с жару, сочный, сам в рот просится.
— Да нет, Евгений Михайлович, я уж лучше салатик.
— Хорош и салатик, но шашлык из молодого барашка…
— Да не смогу я его жевать. Мне бы ваши зубы…
И тут Женя самым залихватским движением выхватывает изо рта вставную челюсть:
— Нате, пользуйтесь, для вас я и своих зубов не пожалею. Тем более что у меня запасная вставная челюсть есть!
Тут барышня весь стол, куда сумела достать, заблевала.
И наконец, там же я запостил своих штук двадцать историй и баек в его, в Женину, честь, подписываясь везде и до сих пор Ермаков.
Он не обидится. Он уже умер.
Говорят, что правда одна на всех. Есть, мол, такая правда, одна-единственная, для всех правда. Ответственно заявляю, кроме математики, нет такой правды. Есть она только в науке, как идеал, недостижимый образец. А в жизни, в реальной жизни… Вот солнце заходит, а у кого-то в сей же миг только восходит. Мне скоро спать пора, а тот еще и не проснулся. У нас тут как раз весна, а в Чили — осень.
Есть русская приговорочка, одна из самых моих любимых: заяц морковку ворует, лиса зайца ловит, волк лису гоняет, человек волка стреляет — у каждого своя правда. Каждый кулик свое болото хвалит. Им не договориться. Для одного стакан вечно полупустой, а у другого наоборот полуполный.
«…Нет правды на земле, но правды нет и выше…»
Я вот все время говорю, что не люблю врать, хочу сказать правду. О чем это я?
Об искренности. Когда прямо в глаза глядят. Нету у меня такой возможности. Косоглазия не скрываю, глаз не щурю, не прикрываю, но и смотреть прямо не могу, сбиваю собеседника с мысли.
Вот и Эренбург говорит, что не хочет врать, как другие, я перелистываю страницы: он врет сам себе.
Да, вот еще вранье самому себе.
Как Сократ говорил: познай самого себя. Познаешь себя, познаешь, как с лука одежки снимаешь, уже весь в слезах и печали, а до правды не докопаться. Что позавчера привиделось правдой, вчера уже вызывало сомнения, сегодня смотрится как обман, завтра будет отброшено как очевидная ложь.
Еще хуже, еще мудренее с ложью, с неправдой. Их множество, их тьмы и тьмы.
Если и правда не одна, то на каждую из них сотни, тысячи и до бесконечности неправд. Есть сказки. Детские невинные сказки, байки, побасенки, мифы, легенды, саги, песни, былины, кривды, врушки, лгушки, оклеветки. Обманы, летописи, наветы, хроники, мошенничество, оговоры. Слово не то скажешь, не в те ворота въедешь. Единожды солгав, кто тебе поверит. Вся жизнь — это как путь к правде сквозь болото лжи. А правды-то и нет.
Тут время вспомнить максиму: цель — ничто, движенье — все.
Вот, для примера, полуправда. Честное слово (прости меня, Господи, что я говорю, какое-какое слово-то?), это химера похуже самой распоследней лжи, потому что пудрит мозги. Та сразу видна и может быть отброшена, а эта застревает в мозгу и засерает, засерает его, и ты тонешь в болоте вранья.
Ужасный, небывалый неурожай в стране, все погорело, грозит бедствие, всеобщий голод. Что пишут газеты: «В рекордно короткие сроки убрали урожай в колхозе-миллионере „Запах Ильича"». И это правда, чистая правда. Вышли колхозники в поля, посмотрели из-под руки, как те богатыри, — ничего не уродилось, нечего убирать.
Вот и убрали урожай в непобиваемо короткие сроки. Кому нужна такая правда?
Такая полуправда? Такая фигура речи?
К чему я это все говорю?
Женя Ермаков не говорил правды. Он был крымским бароном Мюнхгаузеном, нашим бескорыстным Тартареном из Симферополя. Он раздавал свои байки бесплатно и никаких льгот, кроме удовольствия и всеобщего уважения, не имел.
Я за это вот его и любил.
Однако необходимо для поддержания уровня правды хоть одну его мистификацию привести здесь.
Опять нужно предисловие.
Когда гости собираются у нас дома, за моим столом — я хозяин, я тамада, главный остряк, произноситель тостов и массовик-затейник, распорядитель, дегустатор, эрудит, советник и все такое. Собираемся в другом месте — я закомплексованный человек, отхожу в угол, в сторонку, подошли — поговорю, отвечу, никто не трогает — сам, в одиночку пью.
