Сокурсник Резутин (Слава? В имени не уверен, а фамилия подлинная) нас заложил.

А может, у них на меня и без того много было, включая запрос из Генпрокуратуры, так что стук Резутина стал той последней каплей их чекистского терпения, это был даже не стук, а писк той мышки, которая помогла вытянуть репку.

На важном совещании комсомольцев-активистов Москвы выступал большой чин — тогдашний председатель ЧК — КГБ Владимир Семичастный, более всего известный и запомнившийся своей максимально активной ролью в снятии Хрущева. Он сказал, что «оттепель» прошла, и стращал новой волной идеологических диверсий против страны победившего социализма. Называл фамилии.

В самой важной лично для меня частности предупредил, что на филологическом факультете МГУ окопался и свил себе гнездо матерый антисоветчик, неоднократно осужденный по политическим статьям, контрреволюционер — некто Валерий Родос. Я!

Когда мне об этом сказали, я даже не испугался. Устал трепетать. Да никогда и не сомневался, что не зачетная книжка студента МГУ — моя судьба, а нары и пайка.

Ясно, что все. Загудел по-новой. Из МГУ выпрут одним напутственным пинком в зад и на всю оставшуюся жизнь в командировку по лагерям. Люсю жалко. Хорошо хоть, детей не успели нарожать.

Потом за месяц ожиданий остыл и одумался. Очень бы добавило моему рассказу, если бы я вспомнил важнейшую деталь: кто мне об этом рассказал. Не обязательно здесь имя называть, но хорошо бы вспомнить, самому знать. Пустота…

Ниточка одна: кто-то из друзей был членом университетского комитета комсомола, там сказали, объявили, и он шепотом пересказал мне. Но кто?

Вот что я за месяц решил: если бы надо было арестовывать, не стал бы атаман чекистов с трибуны об этом заявлять. А раз сказал, то не арестуют.

Уже хорошо.

И очень радовала ошибка в названии факультета.

До сих пор полагаю, что преднамеренная.

Неясно было только, почему на следствие не таскают.

Оказалось же, что следствие доверено вести комсомольской организации самого МГУ. А они, неумеки, долго-долго на шесть глубин филологов прочесывали — меня разыскивали, пока не догадались смиренно опять к старшим товарищам на Лубянку обратиться.

Те им подсказали у философов поискать.

Сначала моих соседей по общежитию, по комнате, согазетчиков, соавторов по одному вызывали. Сам первонный секретарь комитета комсомола всего в целом МГУ соизволил возглавить следственную комиссию. Перед взлетом на высокие круги своей молодежно-партийной карьеры, в огромном личном кабинете, не помню, на одиннадцатом этаже известного всей стране корпуса «А» МГУ изволил лично допрашивать.

Замышлялось загубить меня в очередной раз показаниями моих же сотоварищей. А им заповедовалось мне что-нибудь пересказывать, вплоть до упоминания самого факта вызова и дознания. Однако товарищи мои, это же мои товарищи — друзья дорогие, хотя я пока даже имен их не назвал, спасибо им, за мной должок, обо мне очень хорошо отозвались.

Сам наипервейший из комсомольцев в личной беседе со мной об этом рассказывал. Заглядывал в собственные заметки и теперь уже мне моих друзей как друзей оценивал. Высоко оценивал. Никто не только не сдал, слова плохого не сказал, собой заслоняли, говорили, что коллективное творчество. А чего бы я с ними дружил бы, если бы они, друзья мои, не были бы так безупречно хороши.

И после каждой такой беседы с боссом, у всех по две, а у одного, Володи Жукова, о котором как раз можно кое-что не очень хорошего сказать, таких бесед было три, товарищи мне, как могли, слово в слово следственный процесс пересказывали, предупреждали меня лично, а заодно, расширяющимися кругами, оповещали как можно большее число посторонних любопытных людей.

Ребята клялись, и я им верю, что они меня характеризовали как звезду, умницу и многознайку^[18]. Очень понравилась мне характеристика, которую один из них, моих соседей по комнате, придумал, другим сказал, предложил, и они все по очереди ею меня отметили: мол, у Родоса самая высокая культура мышления на всем курсе, а быть может и на всем факультете.

Я растрогался. Культура мышления — гляди ж ты, какие слова знают обо мне.

В том смысле, что лучшая защита — нападение, ребята говорили о Резутине — неудачник, тупица, дурак и завистник, зачетку у него посмотрите.

И общий итог: нет, никогда, ни разу и ни за что.

Один за всех и все за одного.

Так что сама наша единственная беседа, в которой с вражеской по форме стороны присутствовали и другие престолонаследные лица, прошла в дружественной, вполне шутейной и даже в комплиментарной атмосфере.

— А за политику судили несколько раз…

— Два раз арестовывали, три раза судили, плюс уж не знаю, сколько без меня республиканских, всесоюзных судов и пленумов. Но дело-то одно.

— А что за дело? Анекдоты?

— Да нет, не анекдоты. Хотя были и анекдоты. Мы — школьники, а тут Хрущев, невыплата облигаций, кукуруза, болтун, трепло…

— А, Хрущев! Критика, анекдоты, школьники, ну понятно — политика.

Никаких организационных выводов не последовало!

Тут вот, наверное, самое неопасное уже для меня, но тонкое место: что написать в протоколе-ответе не дремлющим органам. Честное слово, они у меня не спросили, а если бы спросили, я бы затруднился. Так что формулировку они высосали сами из собственного пальца.

Комсомол (с моего одобрения!) написал, что газета выходила «политически неопасная», а публиковалась в ней исключительно пошлятина: «успехи жителей комнаты на половых фронтах». Уррра!

И на том спасибо.

Кафедры и отделения

В новом здании гуманитарных факультетов МГУ мою родную кафедру логики заткнули в самый край, в уголок. Две комнатки, совсем уж угловая — кабинет завкафедрой. И другая, чуть побольше, но тоже крохотная, для всей остальной кафедры.

Я сначала несколько обиделся. Марксидов недобитых в центр поместили, на каком лифте ни приедут — все рядом, а мы в уголке, как бедные родственники. А ведь именно мы — элита. Но позже мне кто-то из коллег подсказал:

— Ты посмотри, кто в противоположном конце обосновался?

Научные коммунисты.

Нет более правильного, разумного размещения, как отделить нас от главных врагов наших всей несусветной длиной прямого коридора.

И еще одно. Прямо напротив наших комнаток, в нашем же углу расположилась кафедра истории зарубежной философии. Теперь, в отсутствии психологов, они, и никто другой, близки к нам, часто выступают вместе с нашими единым фронтом.

Будни

Стипендия была 35 рублей. Минус 2 рубля за общежитие, стирка, то се — 33 рубля чистыми на руки. Если по рублю в день укладываться, то 2 рубля в месяц навар, а в иные месяцы и до трех.

Много денег на транспорт уходило. Некоторые спортсмены пробовали в метро без пятака через турникеты перепрыгивать, себе дороже. Итак, пять копеек туда, пять обратно, никак без этого. Еще до метро добираться. Там километра полтора, три остановки автобуса, недалеко, но погода, времени не хватает, так что большинство и до метро ехали на автобусе. Кондукторы всей Москвы в утренние часы студентов пасли. Штраф — 50 копеек, полтинник, столько мне было на дневную еду отведено. Хороший парень, хотя и истматчик, Будылев, к тому же коммунист, более того, парторг курса, заходил в автобус, держа цельный полтинник в поднятой руке.

— У меня проездной.

Потом штраф повысили до трех рублей. Жить стало лучше, жить стало веселей.

Я не мог себе позволить ездить до метро. Но и за автобус платить не мог. Поэтому каждое утро шел пешком к главному зданию МГУ, корпусу «А», тому самому, что вместе с Кремлем являются символами Москвы, это приблизительно километр, там садился на сто одиннадцатый и ехал до Манежной. Долго. Особенно возвращаться. Опять от высотки к общежитию на Ломоносовском под дождем телепаться.

Про тех, кто жил дома, я не говорю, они жили дома, в семье. Завтрак, обед, ужин, пирожки, ватрушки. Большинство студентов, живущих в общежитии, тоже получали и денежные переводы, и продуктовые посылки. Но не все. Остальные крутились как могли, делились опытом, приспосабливались быстро.