Третье изменение в структуре факультета состояло в том, что на место отделения психологии, ставшей факультетом, нужно было создать новое отделение, и его создали. Свято место пусто не бывает.

Новым отделением факультета стал научный коммунизм. Уже не просто кафедра, а целое отделение. А как же. Научная физика, научная химия, научный коммунизм. На мой личный вкус, общий рейтинг философского факультета от всех этих трех новшеств только ухудшился.

Однако и это не все. Еще одно изменение произошло с самим мной. И тут уж я сам виноват. Или прав. Но скорее не прав. Виноват. Ни чьего суда я не приму. Я бы и сам себя с мазохистическим удовольствием осудил, но не знаю, не уверен…

Это как-то характеризует меня, но никак не могу определить как.

Когда сразу после школы я, в Иркутской области, нос к носу столкнулся с людьми, простыми людьми, с пролетариями, это меня сразу отрезвило. Я понял, что не хочу, совершенно не хочу или совершенно не могу быть частью этих людей, делать для них революцию, возглавлять их как народ. Это был первый случай, когда я оказался в гуще людей, которых я для себя не выбирал, дружить с которыми я бы не хотел, да и не смог.

Это было проявлением духовной слабости, беспомощности, неуверенности в себе, отсутствием твердых убеждений, просто трусостью.

Желающие вольны продолжить список.

Так вот, поступив в МГУ, я вновь впал в состояние той же трусости или… или… затрудняюсь сформулировать.

Надо было либо учиться и формировать партию для свержения, или не учиться, а скромно влиться в ряды диссидентов и влачить в ожидании очередного ареста существование романтичное и не устроенное, в окружении людей мужественных, героических и достойных.

Или еще можно было…

Была еще такая альтернатива…

Из всего этого я выбрал наиболее… или, наоборот, наименее…

Это главный позор моей жизни (все-таки, прошу прощения, папу я себе не выбирал, такой достался, а тут именно я сам), хотя очень похоже на меня и мне вовсе не стыдно и до сих пор не знаю, как относиться к этому.

Ну… в общем…

Собрал я все свои бумажки и пошел сдаваться в Генеральную прокуратуру СССР.

Принял меня какой-то хмырь в штатском, судя по кабинету и его расположению, в звании не более чем капитана. Я ему рассказал, как арестовывали, как судили раз, второй, третий. Были бы компьютеры, он бы набрал мое имя, раз-два и нечего добавлять, а тут он сидел, слушал и записывал. Кое-что переспрашивал.

Я ему говорю, что с политической судимостью я никогда уже не смогу стать и быть полноправным гражданином, строителем самого справедливого общества на земле, и еще какая-то демагогическая чушь и дребедень.

Цель моя и смысл этого похода в прокуратуру состояли в том, чтобы узнать и проверить: не может ли эта могучая организация щелкнуть пальцами так, чтобы я перестал быть и считаться бывшим политзаключенным. Нельзя ли навеки стереть, вымарать 58-ю страшную статью из моей биографии?

Он смотрит на меня, с недоверием. Презрительным недоверием. Может быть, даже с гадливостью. Что ж ты, мол, самое красивое, единственно гордое место своей биографии хочешь вытравить? Боишься?

Да и сам я себя чувствовал предателем самого себя. Старался стыдного не сказать, но какие-то демагогические демарши предпринял. И сказал, что поступил в МГУ (не сказал, на какой факультет, но узнать это для него — один телефонный звонок).

Мужик внешне не слишком примечательный, едва ли вышел в генералы. На лице определенная уверенность, ожидание того, что я его хочу обмануть, но пока он не знает, где именно. То есть он уже знает, что перед ним «по меньшей мере мерзавец, а может быть, и хуже», но мерзавец — не юридическая, а этическая категория, и он подозревал, что я хочу, замыслил какое-то преступление, с его помощью пролезть в какие-то святые святых и там…

Тем более что отведенные на прием одного посетителя пятнадцать минут уже четыре раза как прошли и прокурор никак не мог подобрать ко мне добрых слов и мыслей. Тут я понял, что вляпался, как никогда. Поступив в университет, сам себя выдал и тем вычеркиваю себя из списка. Я бы уже ушел, но едва ли это ему понравится.

И тут этот недоверчивый прокурор сказал:

— Ничего определенного я вам ни сказать, ни посоветовать прямо так, сразу, без предварительной проверки не могу. Все это дело и ваши слова надо надлежащим образом проверить…

Тут я как бы обрадовался:

— Ну не можете и не можете, спасибо за внимание, я пошел…

— Нет, это тоже не выход, вы пришли, изложили жалобу, я обязан принять меры.

Так, значит, собирать снова узелок.

— Давайте изложим все это на бумаге и дадим этому делу ход. Я попробую сделать вот что: предположим, ситуация действительно соответствует тому, что вы сказали мне. Тогда, поскольку Хрущева сняли и все дела, что связаны с ним, с его именем, сейчас с удовольствием пересматриваются и удовлетворяются, я вот что думаю сделать. Попробую добиться того, что вы просите, реабилитации вашей по политической статье.

Если в лоб не пройдет, как минимум попытаюсь заменить эти политические статьи на какие-нибудь безвредные.

И я согласился.

Трус.

Надо было прямо у него в кабинете облить себя керосином и поджечь. Кто бы тогда эту книгу писал?

Трус!

Я сдался и с ним согласился. Трус!

Приспособленец. Да, приспособленец. Нашел куда свою соломку от всех бед нести.

Клоун. Принес свою спасительную соломку на проверку в генпрокуратуру. Умник.

Прохиндей. Проверьте меня на лояльность к стране, которую я ненавижу.

Мудрец. Му… дрец!

Теперь эта соломка из пословицы стала бушелем дерьма. Упал, спасся, весь в дерьме. Находчивый. Что мне неймется? Девушка 90–60 — 90 ищет приключений на свои вторые девяносто. Как это один строитель крепостей о другом, своем друге и учителе, выразился: «Если умный хочет сделать глупость, он придумает такую, до которой ни один дурак не догадается».

Я ведь почему в прокуратуру пошел?

Осознал, что эта мерзкая власть надолго. Ни мне не удастся ее своротить, никому. Кто, может быть, и мог, тем головы давно поотрывали, а другие сидят тихо, а кто и не тихо сидит, того эта власть не боится, на крючке держит, как дрессированных. Ни мне эту власть не свернуть, ни при мне. Ни даже при детях моих.

Будет себе коммунария гнусная тихо маразматически гнить, загнивать, лет через сто сама отвалится.

Тем более я женился, отвечаю уже не только за себя лично.

Кто же знал, что уже Горбачев не за горами.

Через какие-нибудь шесть — десять месяцев получил официальную бумагу, что я по политической статье полностью реабилитирован, а то, что я отсидел, то пусть так и будет, но считается совсем по другой, безопасной статье.

Не помню даже, как эта статья формулируется.

Зачем пошел, то получил. Могу гордиться.

Но один раз другой сиделец, очень уважаемый мной человек, в сильной форме упрекнул меня за то, что я якобы лгу и никакой я не политический, он наводил справки, и там я уголовник и все.

Я знаю, где правда, у меня и документы есть.

Но! Неприятно. Тошно.

Семичастный

Мой поход в Генеральную прокуратуру был предпоследним в моей жизни случаем столкновения с властными структурами страны. А в следующем году произошел последний. Может, об этом надо позже рассказать, но после прокуратуры это к месту, а временной последовательности я и так не соблюдаю. И потом уж я не буду к этому возвращаться.

Случилось это, когда я учился на втором курсе философского факультета. Тут бы надо было про общежитие, с кем в одной комнате жил, но об этом потом, позже.

Выпускали мы на четверых комнатную стенгазету «Опу-пень».

Как и всю жизнь, заголовок и все рисунки рисовал я. И замысел: газету выпускать — мой, и все статьи практически мои. Характеризует меня и не слишком хорошо: вроде младшего брата Оськи у Льва Кассиля в «Кондуите и Швамбрании»: «чур, я на паровозе и дудеть». Вот так всю жизнь — бежать впереди паровоза и во все дудки дудеть. Заголовок я рисовал так нарочито неумело, что получалось то ли «Опу», то ли прямо ГПУ. Каждый номер газеты предварялся колонкой редактора (моей) с общим заголовком: «Передавиться».