Тем более я после лагеря.

Утром на завтрак двойной гарнир. Котлетки, биточки, тефтели с малым вложением мяса в студенческой столовой стоили 16–17 копеек, но не всегда позволишь себе, только если ум от голода ослабел. Два гарнира за 10 копеек — это полная тарелка пюре, еще нас поварихи жалели, обильно поливали мясной подливкой. Хлеб на столах бесплатно.

Чай — 3 копейки, непроизводительная роскошь.

Обед полный: тарелка горячего и полное второе с котлеткой тянуло на 30–35 копеек. Ужин, что в кармане осталось, чаще всего опять два гарнира. Иногда так сладкого хотелось, мочи нет, и я покупал себе язычок из слоеного теста с повидлом — 8 копеек. Не жевал, кусал и ждал, когда во рту само рассосется. Этому я еще в лагере научился. Как Райкин говорил: во рту тает.

И стал я подрабатывать. Нет, не на вокзале грузчиком, здоровье не то, да и никто у нас грузчиком не нанимался. Через два проходных двора рядом с философским факультетом располагался Институт психологии. Там над добровольцами ставили необидные опыты. А надо мной столько в жизни опытов понаставили, что никакие уже не были обидными.

Сидишь в «стакане» — привычное дело, только темно совсем, если кружок высветился, на левую кнопку жмешь, если квадратик, то на правую. За час — 80 копеек. А иногда целый рубль. Моя дневная норма. Тут уж я и котлетку позволить себе мог. Хотя в столовую для иностранных студентов я все же не ходил. Там чектырме — настоящее мясо куском, в ресторанном размере давали. Кто ел, очень хвалил, но 44 копейки мне не по карману. Так ни разу и не попробовал.

Ходить к психологам было легко, они брали на опыты и платили безотказно, я только сверялся, какую сегодня лекцию пропустить.

И иногда, раз в два месяца, Люся присылала мне пять рублей. Она на фабрике ткачихой работала, рублей 60–70 в месяц, маме моей отдавала, себе оставляла на проезд, из них и экономила.

Когда Люся мне эти пять рублей присылала, я тут же шел в ресторан. Я тогда много мог съесть. Например, какой-нибудь суп-лагман — литр жидкости, мясо с тестом, копеек за семьдесят, еще бифштекс маленький, но настоящий, за рубль десять или шашлык за рубль сорок. Все три блюда подряд.

Еще на чай копеек сорок отваливал.

Опять попрошу прощения у нежных, особенно хорошо, если на следующий день в туалете дерьмо шашлыком пахнет. Хоть опять ешь. Конечно, за первый год я себе никаких носочков не покупал, но книжки и авторучки покупать приходилось.

Зато на следующий год, когда и Люся наконец поступила на свой филологический, мы моментально выправились. Пошел я в хозчасть МГУ и попросил у них работу. И они тут же дали. Сторожем той самой студенческой столовой, где я чаще всего ел. Сам начальник меня отвел и начальственным, но и шутливым тоном приказал:

— Вот парень будет вас тут сторожить, хороший парень, но худой, так что кормите его, что ни попросит.

Я, конечно, ничего не просил, но они кормили. Я только появлялся с подносом своим, они мне самого дорого, что в меню есть, накладывали. Правда, в общем зале, не в том, где для иностранных студентов. Туда я стеснялся. А и так и первое, и второе. И еще компот!

И Люсю мою кормили, если я с ней приходил. Правда, если она сама, то платила.

А работа никакая.

Прихожу через ночь со своим одеялом к девяти, стою у двери, пока окончательно не закроется. Иногда, правда, случались коллизии. Не каждый день, но бывало. Опаздывает девушка, плачет, слезами плачет, жрать хочет, умирает. Я не могу смотреть, как девушки плачут, сверху орут: «Дверь закрой», но уж я пустил.

Правда, иногда и так бывало, подходит компашка парней:

— Все, ребята, закрыто.

— Ну еще и лучше, деньги целее будут.

Потом еще час ждал, когда все уберут, рассуют, и спать.

Правда, завелась какая-то нищая уборщица. Молодая еще и не изможденная такая уж, но лицом убогая. Она все делала не просто медленно, она всю столовую заново обыскивала. Если что не заперто, не запечатано, все себе забирала. У нее с собой бидоны были, миски, и она без брезгливости брала все, что находила, в один мешок. Я с ней чуть не каждую ночь ругался, она как минимум час от моего сна забирала. Она извинялась, плакала, предлагала поделиться, но не ускорялась.

Один раз милиционер меня разбудил, стучался час. Маньяк появился. За последним из корпусов общежития на насыпях, холмах по ночам этот дурик выскакивал перед испуганными женщинами и спускал штаны. Ничего больше, не подходил близко, но дамочки жаловались. Темно, ничего не разглядишь. Может, мельтон подумал, что это я так развлекаюсь. Нет, я сплю.

Теперь, когда на еду деньги практически не уходили, у нас с Люсей денег стало — некуда девать. Не менее двух раз в неделю мы ходили в рестораны. Днем это стоило недорого. Без вина и пива, все самое лучшее на двоих укладывалось в пятерку. Мы купили Люсе первые в ее жизни шерстяные вещи и палатку. На одного палатку, маленькую, но однажды мы в ней вчетвером спали, правда рюкзаки пришлось держать снаружи, и вообще палатка эта, вполне боевая, с нами множество приключений пережила.

Была одна сложность. Администрация МГУ, как и Господь Бог, не поощряла супружеской жизни. Тут нам туго пришлось.

У Светланы с Виталиком, как пятикурсников-выпускников, был в зоне «Б» целый блок, две крошечные комнатки со всеми крошечными удобствами, и они, спасибо им, иногда в одну из комнат нас приглашали, нам разрешали. В гости приходилось с ночевкой напрашиваться, и еще мало ли как.

Кто знает, тот поймет, а кому не приходилось — счастливый человек.

Фамилии

Теперь о людях. Слава Богу, не обо всех, всех и не помню. Ну вот, например, собрались на нашем курсе Родос, Порус, Ходос, Мигас, Кирмас, Гелес — первые четверо мужеского полу, последние две — прекрасного. Первые двое и последняя — евреи, двое парней — белорусы, а про Кирмас — не знаю. Хотя и Ходос, и Кирмас вполне могли оказаться евреями. Плюс Тубол и Повх.

Когда нас, уже третьекурсников, поселили в настоящее общежитие, в самое главное МГУ, в лифтовом холле, увешанном от потолка до пола объявлениями о покупках и продажах, как-то появилось новое:

ВНИМАНИЕ, ДЕВУШКИ

В комнате ### зоны «В»

(была названа комната, в которой жил симпатичный белорус Повх)

продается совершенно новый мохеровый

ПОВХ

с золотыми пуговицами.

Прикол такой.

Несколько дней с утра до вечера к нему стучались девушки по одной и группами:

— Это у вас тут мохеровый повх с золотыми пуговицами? Можно посмотреть?

— Повх — это я. Можете даже потрогать.

Едва ли не треть студентов-философов не сдавали вступительных экзаменов в МГУ, а прибыли из республик по распределению. Большинство из них отсеялось после первой же сессии. Например, была девочка из Киргизии. Дочь то ли первого, то ли второго их секретаря. С семи лет она каждое лето проводила в «Артеке», и пик ее жизни случился, когда она от имени республики отдавала кому-то рапорт на Красной площади. Миловидная дурочка, бесстыдница, небрезгливая развратница, не интересовалась ничем, кроме тех, кем она интересовалась.

Ее отчислили, она нисколько не расстроилась.

Но почти все те немногие из республиканцев, кто сдал первую сессию, дошли и до последней. Обычно на одних тройках, по много раз пересдавая, на собранности, на силе воли, но и относились к таким без всякого презрения или пренебрежения.

Дрямин

Только в общежитии я общался с Валеркой Дряминым. Человек с больной душой. Вовсе не душевнобольной. Страдалец. Ужасно худой, скелетон, однако бывший десантник. Как-то качок-здоровячок, который и на занятия не ходил, только мышцы качал, пристал к нему:

— Валер, раз ты десантник, приемчики должен знать. Можешь меня крутануть?

А сам за центнер, килограмм на сорок тяжелее Дрямина.

— Да нет проблем.

Ну тот и пошел, а Валерка его крутанул, никто и не заметил как (в смысле я не заметил как), из-под стола в другом конце холла качка выскребали. И больше никто не шутил.