Самый образцовый профессор-соловей в моей жизни — это Теодор Ильич Ойзерман.

По-моему, конспекты при нем все-таки были, да ведь и я бумаги с собой носил, он их на столе раскладывал, отступал к доске, руки назад, за спину, голову вверх и запел. Речь ритмически безупречная, складная, содержательная. Несколько монотонная. Может быть, и живые соловьи к утру надоедают.

Еще профессора-зарубежники Мельвиль, Майоров, Богомолов — там одни профессора были, семинары вели тоже они.

Был такой МАЛЬЦЕВ. Диамат. Тоже соловей. Войдет, выйдет в пространство посередине между кафедрой и студентами, голову высоко вверх и не запел, но заскрипел. Как будто он с потолка считывает. В мужском туалете факультета в рубрике «Поговорим о старших» о Мальцеве было сказано: «Березовый пень с глазами». Уже пятьдесят лет прошло, все в толк не возьму: почему березовый?

Заведующий отделением научного коммунизма. Стройный, изящный профессор кислых щей. По виду — прохиндей, он понимал цену того, что читает, но стремился показаться умным, знающим последние достижения науки. В речи свои вставлял сложные термины и названия теорий. Иногда невпопад.

Как-то занесло его, и он сказал про мысленное моделирование (в моду как раз входило):

— Когда вы, на вокзале например, видите паровоз, то у вас, в вашем сознании, в вашем мозгу моментально появляется в виде отражения маленький, крохотный такой паровозик.

И он для убедительности пальцами показал: два-три миллиметра.

Рядом со мной сидел мой друг Валерка Меськов, у него курсовая по мысленному моделированию:

— Ну идиот! Слышал звон, но не разобрал, в каком ухе. А если не на вокзале, а в депо, где сто паровозов, — в мозгу сто крохотных паровозиков? Как мухи, что ли, на куче дерьма? Ну идиот.

КУПЦОВ Владимир Иванович. Теперь-то он академик, близко не подходи, а тогда даже еще докторскую не защитил и возглавлял идейно близкую нам кафедру философских проблем естествознания. По возрасту был не намного старше и на нас, логиков, смотрел, как Архимед на свой рычаг.

Не то чтобы мы были с ним на «ты», не до такой степени фамильярности, но когда его кафедра вела свой предмет всему курсу, он обращался к нам, мы первыми понимали, мы единственные понимали. Вместе потом обсуждали, посмеивались над тупыми марксидами.

Однажды на экзамене В. И. мне говорит:

— Я тебя спрашивать не буду, получишь свой «отл», только будь любезен, объясни этой девушке-студентке (пропущено было — дуре стоеросовой) парадокс Рассела. У меня не вышло.

Девушка эта, почти круглая отличница, за собой не следила, за одеждой — только учеба, вперед и выше, но, как нам П. Я. Гальперин рассказывал, есть такие дети — дети как дети, иногда атаманы своих дворов, но как только появляется цифра, а еще хуже целая формула, их интеллект падает до нуля.

Едва ли эта девушка и атаманом была, но глаза ее наливались свинцом, когда я пытался ей объяснить. Однако удалось. Тогда я знал несколько вариантов этого парадокса, строгие, с формулами и разъяснительные, вроде сказок, притч. Кое-какие я сам и придумал. Были еще игры, ну то есть как бы пари: а давай-ка мы с тобой поспорим. Вроде бы, все справедливо и никаких подвохов, а проигрываешь при любом ответе. Вот так, передвигаясь от самой строгой формулировки — не проняло, ко все более простым до игровых и шуточных, мы дошли наконец до варианта, когда с глаз девушки сползла свинцовая плесень. Час ушел. Я бы по-нормальному сдал гораздо быстрее.

Потом с Купцовым был скандал. Он читал лекции от горкома КПСС. И аудитории были не простые, и для них, для этих не с улицы слушателей, В. И. рассказывал, что в одной из работ Фридрих Иванович Энгельс привел сто тридцать восемь примеров (точную цифру я забыл) действия законов диалектики в физике.

Все неверные!

Его вызвали в горком и устроили втык. Но он отбился, как в картах, в дурака.

Еще Милий ГРЕЦКИЙ. Он у нас не читал и не вел семинаров, пришел на экзамен. Не помню, что это был за предмет, но никогда ни до, ни после мне не было так трудно сдавать, как ему. Пропало все мое искусство, ну пусть умение, сдавать.

Грецкий сел прямо за своим столом, ровно в профиль ко мне. И не шевелился. Не реагировал. Я усиливал голос, делал многозначительные паузы, крутился в тройных повторах, шутил — сфинкс.

Наконец я просто сдался:

— По первому вопросу у меня все.

И не повернув головы качан, и чувств никаких не изведав, Милий Николаевич сказал:

— Переходите ко второму.

Больше я не прыгал, отбубнил ответ, без попыток актерства, честно признался:

— У меня все.

Грецкий взял зачетку. Как там книжка у Чуковского называется? «От двух до пяти». Так и у меня. Низкой оценке я бы не удивился. Он поставил «отл». Я запомнил на всю жизнь этот случай.

Еще Черкесов, Овсянников, Добренькое, Панцхава… Не буду я о них.

Расскажу лучше о ГАЛЬПЕРИНЕ Петре Яковлевиче. Он вел у нас психологию.

Как-то повелось, что у нас в стране два высококлассных, мирового уровня психолога: Леонтьев и Лурия. Ну а кто третий, замыкающий? Нас устроил ответ, что именно он — П. Я. Гальперин.

Это был вежливый, стройный господин, с полностью седыми, белыми волосами. У нас говорили: если ты студент МГУ и с тобой здоровается только один профессор, то ты — первокурсник, а профессор — Гальперин (если с тобой здороваются два профессора, то ты — второкурсник, а второй профессор — В. В. Соколов).

На первой же лекции Петр Яковлевич сказал, что хорошо бы книгу написать по курсу, но времени нет, и ему посоветовали записать весь курс на магнитофон, а потом с записи сделать книгу.

За это дело взялся мой товарищ Боря Охгберг, я, может быть, еще напишу о нем, он усаживался прямо перед кафедрой Гальперина, включал магнитофон, поднимал преданное лицо на профессора и засыпал, если ничего не случалось, на всю лекцию. За зеркальными очками не видно было, что Борины глаза закрыты.

Петр Яковлевич был образцовым лектором, правильная речь, интересная тематика.

Если бы можно, полкурса пошли бы у него специализироваться. Но нет, нельзя. И когда они были только отделением — было нельзя — элита, снизу из философского плебса к ним было не пробиться, тем более когда стали отдельным факультетом…

П. Я. был специалистом по детской психологии, и текст его был переполнен примерами из его личного научного опыта. Когда он вставлял замечание: «В моей лаборатории мы давали нашим подопытным оболтусам задание…», — все просыпались. Даже Боря.

Я запомнил, что неплохой способ взбудоражить аудиторию — сослаться на личный уникальный опыт.

Марлен (марксистско-ленинскую философию) дребезжащим, старческим голосом нам читал заведующий кафедрой, профессор. Говорили — добрый, в жизни понятливый человек. Его лекции запомнились тем, что он нередко говорил ахинею вроде:

— Наши идейные враги на Западе яростно критикуют нас за то, что якобы Владимир Ильич Ленин не занимался, полностью игнорировал проблему по философски первостепенно важную. Нам же опять удалось посрамить супостатов, нам удалось с математической точностью доказать, что Владимир Ильич Ленин, может быть, и занимался этими вопросами…

Ленина он всегда называл полностью — Владимир Ильич, и, главное, голос его, и без того слабый, начинал прерываться, переходил во всхлипывания. И… И… каждый раз, произнося священное имя, он с восторгом, с ожиданием поворачивался всем телом к входной двери.

Я было предложил ребятам разыграть КВНную сценку: кто-то одевается вождем, портретная точность неважна, и по команде, когда профессор опять начинает вожделенно заикаться на его имени, войти в аудиторию со словами:

— Здгаствуйте, товагищи!

Мы посмеялись, но отказались от этой идеи в опасении инфаркта.

Запомнилось, что хоть и не все, но многие лекторы произносили имя Ленина особенно, с выделением, с придыханием. Видимо, это говорит о преданности, об искренней влюбленности, о степени партийного патриотизма. Мне это было странно. После Соболева, который в пересыльной тюрьме на Красной Пресне булавкой выкалывал глазки газетному Ленину, всякий восторг в отношении этого человека казался мне театральным.