Молвил слово устами волхва.

В одиночестве слушает Баха

Он, достойный собрат могикан.

Блещет мысль, избежавшая праха,

А над нею грохочет орган.

Не ясно, при чем тут могикане, но телескоп упоминают все, кто был у В. Ф. дома. Его дача в Переделкине была соседней с дачей Пастернака, оба жили там безвыездно и близко дружили.

Валентин Фердинандович читал у нас на первом курсе античную философию. Пока читал, вышла его книга по этой теме, многие студенты купили (я не купил. На эти деньги я жил, ел и пил четыре дня) и рассказывали, что можно следить по тексту: слово в слово, без пропусков.

В. Ф. был единственным в моей жизни лектором, кто читал лекции сидя. Он был уже очень пожилым человеком, в аудиторию по коридору шел с трудом, как бы хромая на обе ноги. Среднего роста, одно плечо заметно выше другого, поэтому ходил он несколько кривобоко. Вдоль стенки. И когда он шел, пока он хромал по коридору, по самой кромочке, весь остальной коридор — девять десятых его ширины — замирали и останавливались, повернувшись к Асмусу, изображая как бы почетный караул и создавая для самого В. Ф. фарватер, сферу, зону свободного, но защищенного прохождения.

А его непропорционально большая, огромная голова!

Хочется сказать: голова Асмуса — треть его тела. Это не так. Четвертая, может, даже пятая, но отнюдь не восьмая, как у Микеландже-лова Давида.

Он входил, раскладывал на столе необходимые бумаги, книги и, не раскрывая их, начинал читать. Он читал лекции именно как по писаному, не было не только неграмотностей, даже стилистических отклонений. Иногда закрутит фразу с двумя причастными оборотами, ну я жду: не совпадет. За год так и не дождался.

«Пери о фюсиос», — с пафосом произносил В. Ф. наиболее популярное в древности название философского труда («О природе»), мы уже ждали и подсказывали ему недружно.

Звонок на перерыв останавливал речь Асмуса не на полуфразе, а на полуслове, он тут же вставал и, ковыляя, выходил. По звонку входил, садился и начинал с того же полуслова.

Т. И. Ойзерман пишет, что именно так надо читать лекции. Иные лекторы читают более занимательно и игриво, это нравится студентам, но надо именно так: сдержанно, содержательно. Во-первых, сам Теодор Ильич читал иначе. И у меня другое мнение. Я благодарен Асмусу, именно на его лекциях я понял, что так читать лекции нельзя.

Если текст лекции совпадает с написанным в книге, отпадает необходимость в живом общении. Зачем тратить время, когда можно в книжке прочитать, что непонятно, второй раз перечитать, наизусть выучить.

В конце концов, можно поручить это платным чтецам-профессионалам.

Нет, лектор обязан не только снабдить знаниями, их можно почерпнуть и из книжки, он должен заинтересовать студента, подсказать ему места, где можно и полезно углубиться, заинтриговать, даже обескуражить.

Во втором семестре вести семинары за Асмусом к нам пришла Неля Васильевна Мотрошилова, уже тогда классик. Удивилась, что мы плоховато, хуже, чем ей хотелось, знаем предмет. Она с некоторым превентивным пренебрежением спросила:

— А кто вам читает?

— Валентин Фердинандович Асмус.

— Асмус? Сам Асмус? Почему же вы предмет знаете так посредственно?

— Да мы не ходим, скучно очень, — сказал кто-то, нет, нет, не я.

Хотя я тоже ходил отнюдь не каждый раз.

Тут она просто вскочила, тут она просто налилась красным соком негодования, презрения:

— Вам, вам (не только не с большой буквы, даже не со строчной. Она хотела сказать, кажется, «тебе», так велико было ее негодование, но нас было много, целая группа. В моей школе старушка географичка Ольга Петровна из дворян, единственная каждого отдельного ученика называла на «вы». Зато всему классу орала: «Эй, ты, заткнись»). Как вам не стыдно??? Валентин Фердинандович Асмус, может быть, последний подлинно русский интеллигент, гордитесь тем, что вы его живым застали, видели. Как вы смеете пропускать его лекции?

В общем, здорово пристыдила.

Другие

Нам, может, уже последним, предпоследним, лекции читали профессора, которые под именами: Марксист, Материалист, Ленинец публиковали погромные статьи против кибернетики и отдельных кибернетиков, против генетики и генетиков, против всего того, на что их науськивали.

Нынешняя молодежь, воспитанная желтой прессой, думает, может: ну и что.

Чего только не пишут писаки, чтобы денежки заработать, их тоже понять нужно. Однако времена другие. Статьи наших профессоров, с вашего разрешения я пропущу слово «уважаемых», опубликованные в официальных журналах, шли в ход как акты научной экспертизы. И если в статье были слова: «Таким нет места на нашей земле» или эквивалентные, это понималось как экспертное требование применения высшей меры — расстрела!

Откуда я знаю об этом? Так они сами рассказывали, сами называли номера журналов, расшифровывали подписи. В некотором смысле гордились. В любом смысле — не стеснялись.

Фамилии этих профессоров я называть не буду. У них есть дети, внуки. Не хочу, чтобы аукнулось через столько лет. Между прочим, с одним из них, в прошлом деканом факультета, позже в аспирантуре у меня сложились вполне хорошие отношения. По жизни неглупый и невредный человек. Однако несколько человек и на его совести.

Страна такая, время такое.

Ленин яростно сетовал на буржуазных профессоров, лгавших за те деньги, что им платят. А тут хуже! Деньги сами куда как поменьше. А главное, за профессорскую зарплату они не только лгали, но сдавали людей, ученых, коллег, моему отцу на растерзание. Социальный заказ.

Не всех, конечно, но многих профессоров я помню. Василий Васильевич (ВасьВась) СОКОЛОВ — ИЗФ (история зарубежной философии). Лекции его были содержательны и очень информативны. В отличие от большинства других профессоров кафедры, он говорил не только об идейной стороне дела, но не упускал случая рассказать об образе жизни того, о ком он говорил. Вплоть до слухов и анекдотов.

Но лично мне больше всего запомнилась его мимика. В. В. был довольно пожилым человеком, небольшого роста, лысый, не красавец, но мимика у него была, как у маленького ребенка — кумира семьи, — всем лицом. Я бы сказал: гримасы, но не хочу ничего обидного.

Скажет что-то и потом с минуту аккомпанирует себе всеми мышцами лица.

Еще два зарубежника: Теодор Ильич ОЙЗЕРМАН, член-корреспондент АН, и Игорь Сергеевич НАРСКИИ, который очень хотел стать членом-корреспондентом…

Среди студентов ходила шутка, что профессора делятся на лошадей, петухов и соловьев.

Лошадь — это профессор, который всю лекцию головой вниз, головой в торбу, не говорит, а зачитывает. Это Игорь Сергеевич. Он много печатался, выпускал книгу за книгой и на лекциях зачитывал очередные написанные главы. Он не отвлекался, не делал отступлений. Когда студенты уж очень шумели, и то не часто, не на каждой лекции, он отрывал голову от бумаг и говорил несколько обиженно:

— Я знаю, что я плохо читаю лекции, что вам скучно, но я же не заставляю вас на них ходить. Я уже обращался в учебную часть, чтобы вас не наказывали, если вы пропускаете мои лекции. Не нравится — не ходите. Но если уж пришли — не мешайте работать.

Петух — не в лагерном оскорбительном смысле, теперь и слово это без смеха не скажешь. Скоро уже «курицын муж» придется говорить, чтобы поняли. Петухи — это профессора, которые посмотрят, посмотрят в свои конспекты, заправятся информацией и опять головы вверх и поют. Схема поверхностная: получается, что большинство преподавателей, включая американских, какие они между собой ни разные, — петухи, в смысле курицыны мужья.

Соловьи — это те, кому конспекты собственные как бы и не нужны. Зашел и запел до конца лекции. Я и сам соловей как преподаватель. Но я двигался, с ветки на ветку перелетал, выходил из-за стола, подходил к студентам, к окну, возвращался.