Но политэконом Гуткин, довольно ровно читая лекции, буквально взревывал на словах:
— Но товарищ Ленин…
— И тогда товарищ Ленин…
Чем будил по пол-аудитории ни в чем не повинных студентов.
На одном из последних курсов нам читали какой-то истматообразный предмет, и так: каждую лекцию читал новый приглашенный лектор, специалист именно по этой теме. Тему «Армия и государство» раскупоривал для нас доктор философских наук, профессор, генерал-майор, заведующий кафедрой какой-то военной академии.
Речь его, произнесенная по-военному громко и отчетливо, была антисемитской в заметной мере. Он, конечно, ни разу прямо не назвал эту виноватую во всем нацию, но ясно излагал многочисленные обвинения в ее адрес.
Самое удивительное было то, что по ходу лекции, именно в местах критики евреев ему аплодировали. Четыре-пять раз за лекцию. В МГУ вообще иногда лекторам аплодировали. Не часто, не всем.
Асмусу — никогда. У нас только Гальперину, и я слышал, сам хлопал, на некоторых других факультетах. Но за одну лекцию пять раз не хлопали даже мне. Нет, не все аплодировали, даже не половина аудитории, все-таки и чистых, по паспорту евреев у нас было как минимум шесть, не удивлюсь и цифре «десять», но определенно несколько десятков человек были «за».
Не знаю, получится ли, но я планирую написать и о евреях, и об антисемитах, а пока этот генерал. Мне запомнился.
Историю КПСС нам читали, как и высшую математику, два года. Математика полезна. Уверен, как и логика, никому не помешает. Может быть, кроме художников и певцов. Ну еще клоунов в цирке.
Есть множество предметов бесполезных. Тема сложная, здесь, в Америке, для многих эмигрантов из России одна из любимых. Мол, здесь в школе преподают чихание, сопение, сморкание, предметы совершенно бесполезные. А мне вот, например, из многолетней школьной химии пригодилось в жизни лишь несколько слов, и то только для решения кроссвордов. А вождение автомобиля очень бы даже пригодилось. Не просто решить, что нужно, что полезно.
Однако есть предметы не просто бесполезные, а прямо вредные. Если бы провели голосование, я бы свой голос отдал именно за историю КПСС. Оруэлл достаточно хорошо и сильно об этом написал, но меня всегда удивляло, что сами профессора этой псевдонауки исключительно плохо знали свой предмет. Все в спецохране, все засекречено или прямо запрещено. Такая вот история.
Но нам неожиданно и очень повезло. На лекции я не ходил. Ни имени, ни внешним видом профессора не интересовался (и вдруг вспомнил! Историю КПСС вел Рахманов. Незрячий. Он говорил обычный, надоевший всем бред, но с таким искренним энтузиазмом, так остро, по-театральному изменял голос, приводил такие наглядные примеры преимуществ социализма, что даже самые оголтелые среди студентов коммуняки недоуменно переглядывались… Ну че с него взять? Слепой. На сей раз в том смысле, что жизни не видит, не знает, гораздо больше, чем просто незрячий). Сдать предмет было не делом ума и знаний, только совести.
Только у этого предмета, истории КПСС, практически совпадали учебники для университета и для школы. Ограниченное число имен и дозволенных фактов. Надо было только без стыда произносить эту гнусную ложь.
Однако на втором курсе вести семинарские занятия у нас стал молодой парень. Не запомнил его имени, но к нему я ходил, не пропускал. Он завершал свою карьеру молодежного босса и с высокого поста второго секретаря московского горкома комсомола планировал (планировал — замышлял и планировал — спускался вниз своим ходом) к месту на университетской кафедре истории КПСС.
Он не вел семинар в обычном понимании, даже не отвлекался на обычные, заявленные в методичке темы. Из раза в раз он сам рассказывал в лицах, как происходит судебный процесс над Синявским и Даниэлем. Процесс был закрытым, но лично у него был допуск, и он не пропускал.
Сейчас все это опубликовано, кто интересуется, легко прочитать, но тогда в газетах обычная злобная, ядовитая шумиха, спустили натасканных на живое журналюг и совковых классиков. Привычное: «Ату их!». Сплошная, махровая ложь.
Молодым уже трудно объяснить, как травили Б. Л. Пастернака за книгу «Доктор Живаго». «Правда» в каждом номере печатала по сто писем от держателей диктатуры пролетариев:
— Я — Маруська Дынина, из совхоза «Запах Ильича», задоила за год восемнадцать коров, две из них насмерть. Я, конечно, эту гнусную клевету не читала (вообще читаю по складам, а подписываюсь крестиком), но скажу…
Один образчик откровенной лжи запомнился. Остервенелый критик процитировал «Говорит Москва» Даниэля[17] о том, что «от живота веером, очередями, бросил гранату и опять очередь…»
И страстно вопрошал у нечитавшей общественности:
— В кого стреляет из автомата от живота очередями господин Даниэль? В кого бросает гранату? В нас, в советских людей.
Ну и так далее, возбуждаясь до озверения.
А ведь можно проверить, у Даниэля совсем не так. Ложь, ложь, платная ложь! Там герой размышляет: кого бы он хотел убить, если безнаказанно. Никого. Перебрал всех врагов, начиная со школы. Иным хотелось бы в ухо, в зад коленом засветить, но убить? Никого. Разве что паханов из Политбюро КПСС, врагов страны и народа. Вот их бы от живота веером.
Продажный критикан, дешевка это читал. И заведомую ложь, навет, клевету не постеснялся опубликовать. Он, во-первых, был уверен, что никогда не опубликуют, его за язык не поймают, а во-вторых, не видел разницы между народом и членами Политбюро.
А может, он, как и я, догадался, что слово народ в прессе используется как синоним ЦК КПСС. В этом случае профессиональный лжец почти не соврал.
Этот парень, ассистент кафедры истории КПСС, заглядывая в собственные записи, спокойно, со словесными портретами рассказывал, как проходит процесс. Что сказал прокурор, что ему ответил Даниэль, как защищал себя Синявский. Он рассказывал и о процессе над Быковским и другими диссидентами. Самое главное: он говорил обо всех этих людях с теплотой, он явно был на их стороне. Получалось по его тону, что и другие чины с высокими допусками тоже сочувствовали обвиняемым и смеялись-насмехались над прокурором и судьями.
Помню, я с восторгом, но и некоторым недоверием подумал: разваливаемся.
Хотя не надеялся даже.
Эту кратенькую записочку о преподавателях хочу закончить ДЕМИНЫМ Михаилом Владимировичем. Он тогда шел вверх к заведованию кафедрой. А я истмат не только не любил, но и презирал и не очень-то скрывал это. Наглость моя доходила до того, что я перебивал лектора провокационными вопросами, завершал начатые им фразы совершенно недопустимыми замечаниями, полностью меняющими смысл на противоположный, вражеский, контрреволюционный. И все громко.
Он делал мне замечания. Я не приходил на следующую лекцию. Потом приходил и все заново. Тогда М. В. сказал:
— Родос, вы будете экзамен сдавать лично мне.
Те, кто был студентом, поймет.
Экзамен мы сдавали в огромной аудитории. Три аспиранта-экзаменатора, сели далеко друг от друга, чтобы всю аудиторию просматривать. А самого Демина нет. Я зашел одним из первых, комкаю подготовку, а вдруг успею до его прихода. Или он меня и в такой ситуации заберет?
В конце концов, со второго-третьего раза пересдам.
Рвусь вне очереди, входит М. В. Демин.
И сразу уже на пороге обращается лично ко мне:
— А вы, Родос, ко мне, только ко мне.
Все замерли, повернулись в мою сторону.
Не думаю, что меня все любили, но уважали. А тут собрались хоронить. Куда деваться? Пошел. Сажусь, начал отвечать. Ясно, что завалит. У всех ведь на глазах обещал. Ну что ж, такая моя спортивная жизнь. Сдавать к этому времени я уже прилично умел. Знания тут ни при чем. Почти ни при чем. Но сдавать человеку, который публично пообещал завалить, такого я еще не умел, опыта не было, не приходилось. Голос, мой прекрасный голос мне не отказал, не задрожал. И я стал, как заведено, закручивать демагогические фразы.
