— Вы помните, конечно, — продолжал Роберт, — его приключение во время утренней прогулки, когда он сам правил четверкою лошадей. Это стало известным во всем Париже. Он возвращался уже домой. Лошади бежали рысью, и на повороте карета сильно ударилась о решетку дома. Диксон-Барнель, как сноп, вылетел из кареты на мостовую и разбился. Его подняли в бесчувственном состоянии. Он был так изуродован, что его считали уже мертвым. И трудно было живым остаться. Череп был в двух местах пробит, три ребра сломано, колени вывихнуты, одна нога раздроблена, а на животе широкая рваная рана, через которую ручьем лилась кровь. С большим трудом его удалось перенести на постель. Весь путь был выкрашен его кровью, лестницы, передняя и прислуга, которая его несла. Спешно вызванный врач, близкий друг Диксона-Барнеля, нахмурил брови, осматривая раны, и стал накладывать временные бинты в ожидании хирурга, за которым он тотчас же послал. — „Он умер?“— спросил вошедший в комнату секретарь, — „Нет еще!“ — ответил врач, „но...“ он покачал головой с таким видом, как будто хотел сказать: „но все равно, что умер“... — „Боже мой! Боже мой!..“ — вздыхал бедный человек... Но врач сурово заметил ему: „Господин Уинуайт... если бы ваш хозяин вас услышал, он не был бы доволен вами“.

Когда повязки были сделаны, раненый очнулся. Он посмотрел на врача чистым, ясным, зондирующим взглядом, которым он тогда смотрел на людей и на все окружающее в жизни. Поняв всю серьезность своего положения, он сухо спросил со свойственной ему манерой коротко выражаться: „Скверно?“ — „Кажется“, —ответил врач, который усвоил этот телеграфный язык, в котором бесполезные слова, даже короткие, опускались и заменялись, так сказать, простыми фонетическими знаками. — „Хорошо“, —сказал Диксон-Барнель... И без всякой нежности к самому себе, как человек, который не привык жаловаться, когда нельзя ничем помочь, он перечеркнул черной линией свою жизнь, как безнадежный долг... — „Однако, мне кажется, — сказал врач, что можно попытаться сделать операцию... хотите?“ — „Какую?“ — спросил Диксон-Барнель. — „Сделать глубокий разрез живота, обмыть внутренности, залитые кровью... зашить“... — „Вижу... вижу“... — живо прервал его раненый и быстро спросил: „Сколько шансов с операцией?“

— „Два на десять'*. —„Хорошо... Сколько шансов без операций?“ — „Ни одного“. — „Операцию“... Это было сказано без жестов, без жалоб, без дрожи в голосе, совершенно спокойно, как будто речь шла о покупке хлеба или биржевой бумаги. Но и короткие слова его утомляли. К тому же ему не о чем было говорить. Несколько минут он пролежал молча. Лицо, окаймленное повязкой, было совершенно спокойно. Пришел хирург и в свою очередь внимательно исследовал раны. После короткого разговора между двумя представителями пауки Диксон Барнель спросил: „Мне нужно пол-часа времени... перед... можно?..“ — „Конечно“, — согласился доктор... За это время мы все подготовим“, — „Хорошо!.. Господин Уинуайт!.. пожалуйста, мое завещание?..“ Уинуайт вытащил из какого-то ящика большой конверт с шестью красными печатями и подал его умирающему. Врачи и их помощники дезинфицировали соседнюю комнату и устанавливали там операционный стол. Диксон Барнель в это время перечитывал свое завещание, отмечал параграфы, вписывал новые распоряжения твердой уверенной рукой. Его страдания ни на одну минуту но могли поколебать его непреклонную волю. Окончив это, он попросил своего друга врача удостоверить на завещании, что он в здравом уме и твердой памяти. Он потребовал также подписей двух его помощников, чтобы засвидетельствовать подлинность этого удостоверения. После этого конверт был закрыт, запечатан, и он ждал ножа... Ночью, после операции, его стала мучить сильная лихорадка и жажда, и он позвал секретаря: „Уинуайт!“ — „Чего?“ — „Воды!“ — „Нельзя“. — „Пятьсот долларов“. —„ Нельзя“, — „Две тысячи долларов!“ — „Нельзя“. — „Хорошо“... Врач дремал на диване в этой же комнате. Услышав голос, он подошел к постели больного.—„Вы чего-нибудь хотите?“ — спросил он. — „Да... воды!“ — „Нельзя“. — „Двадцать тысяч долларов!“ — „Нельзя“ —„Пятьдесят тысяч долларов!“ — „Нельзя“. Пораженный этим упрямством Диксон-Барнель посмотрел на своего друга каким-то необыкновенным взглядом. Он как будто взвешивал и оценивал, за сколько ого можно купить... — „Сто тысяч долларов!“ — предложил он, наконец, самую высокую цену. — „Нельзя“. — „Хорошо!..“ Он больше не настаивал. Но, увидев на столе недалеко от кровати свой лорнет, он достал его рукой и поднес к губам. Свежесть стекла немного успокоила его, и он заснул...

Когда Роберт окончил свой рассказ, Трицепс поднял портьеру, которая разделяла эти две комнаты, и мы увидели Диксона-Барнсля. Голова была опущена на грудь, рот раскрыт, руки свесились... Он все сидел развалившись в своем кресле и храпел...

— Красивая картина — богатый человек...—сказал Трицепс.

Он опустил портьеру, закурил хорошую сигару и, выпуская клубы дыма, — сказал со вздохом, подражая голосу бедного Диксона-Барнеля:

— Ничего нельзя курить...

...........................................................................................................

...........................................................................................................

...........................................................................................................

Мы все были подавлены этими рассказами о России, и весь вечер вышел бы очень грустным, если бы обедавший с нами режиссер театра, дядя Шансон, не вздумал нас развлечь старыми песенками из времен своей молодости... Это был артист хорошей драматической школы... он не допускал, чтобы занавес падал и в театре и в жизни при слишком печальной развязке...

Бедный дядя Плансон!... В то время, как он пел своим козлиным голосом с жестами, напоминавшими скелета... заведующий клубом рассказал мне про него следующую историю:

В один прекрасный день дядя Плансон был торжественно вызван к своему директору.

— Садитесь, дядя Плансон, сказал директор... И побеседуем?

Дядя Плансон был добродушный человек, небольшого роста, тщедушный, невзрачный, плешивый, без усов и бороды. Широкое платье на нем висело, как драпри на пустом месте. У него был жалкий вид. Но привычка к сцене наложила па него какую-то печать карикатурного достоинства, смешной важности, которая удивительно гармонировала со всей его фигурой, придавая ему оттенок комизма и грусти. За свою почтенную роль статиста в театре он получал очень небольшое жалованье. Поэтому он с давних пор стал заниматься выделкой париков и в этом ремесле проявил большое искусство и необыкновенную честность. К несчастью, ремесло оказалось очень трудным и мало доходным, и он оставил его.

— Одна досада, — говорил он... Только и есть, что черные волосы и то одни еврейские... Нигде и но найдешь белокурых... настоящих французских... Что поделаешь с этими полинявшими черными волосами, с волосами иностранцев?... Никакой мягкости... но то, что и говорить!... Дамы не хотят брать моих париков и правы... Разве это парики?...

К тому же и руки дрожали у него, и пальцы немели от картонных голов. Парики выходили неудачными. Тогда он сделался страховым агентом. Но бедный старик не много застраховал... и остался тем же нищим.

Дядя Плансон сел против директора по всем правилам сценического искусства. Корпус наклонен был вперед, ноги расставлены под должным углом, шея прямая, слегка назад, рука на бедре.

— Так хорошо, господин директор? по правилам? — спросил дядя Плансон.

— Вполне... — одобрил директор.

— Я вас слушаю, господин директор.

— Дядя Плансон, обратился к нему директор, — сегодня как раз сорок два года, как вы служите в нашем театре. Мы с вами не помолодели за это время... Да и то сказать... пожили... Вы хороший, честный человек... Вы с честью всегда исполняли свою роль... Все вас уважают здесь... Наконец, вы добросовестный человек, дядя Плансон... Не так ли?...