Однако, как это ни парадоксально, произвольная абстракция от судьбы, уготованной колониальным народам или народам колониального происхождения, в конечном итоге находит поддержку у Бадью: иначе как объяснить утверждение о том, что главные герои восстания против мировой колониально-рабовладельческой системы были больше заинтересованы в деле «справедливости», чем в деле «свободы»? Даже при различных и противоположных оценочных суждениях Берлин и Бадью разделяют тезис, согласно которому либералы являются теоретиками и хранителями «негативной свободы»: оба устраняют пугающие исключающие положения, характерные для либерального дискурса о «негативной свободе». Рассуждая так, как мы видели, французский философ берет за основу общие места западного марксизма предыдущих десятилетий. Рассмотрим критику, высказанную когда-то Кроуфордом Б. Макферсоном, о том, что либерализм на самом деле является синонимом «собственнического» или «собственнического» индивидуализма. В этом определении и существительное, и прилагательное неверны (конечно, если не снят колониальный вопрос). Начнем с существительного: в североамериканской республике и в европейских колониях судьба человека от начала до конца определялась его расовой принадлежностью, что устанавливало непреодолимый барьер между белой расой хозяев и цветными народами колонистов. Достоинства отдельного человека не играли никакой роли или играли очень малую роль: какой индивидуализм! Что касается прилагательного, то суеверный культ собственности, присущий капиталистической буржуазии, не распространяется на собственность колониальных народов. На этом моменте Маркс настаивает со всей решительностью: Буржуазия защищает собственность; Но какая революционная партия когда-либо проводила революции в отношениях собственности на землю, подобные тем, что произошли в Бенгалии, Мадрасе и Бомбее? [...] В то время как в Европе они проповедовали неприкосновенную святость государственного долга, разве в Индии они не конфисковывали дивиденды раджей, вложивших свои сбережения в акции Компании? (МЭВ, 9; 225). Даже по отношению к ирландским и шотландским крестьянам, даже по отношению к колониальному или полуколониальному населению, находящемуся в Европе, правительство в Лондоне не колебалось, осуществляя «бесстыдное осквернение «священного права собственности»» (MEW, 23; 756). Можно утверждать, что колониализм теперь позади. Однако посмотрите на Палестину: произвольная власть может подвергнуть людей экспроприации, тюремному заключению, внесудебной казни; нет ни одного аспекта общественной и частной жизни членов колониального народа, который бы избежал контроля, вмешательства и высокомерия оккупационных сил. Конечно, в наши дни классический колониализм является исключением, а не правилом. Но не будем забывать, что внесудебные казни, решения о которых еженедельно принимаются американским президентом, как сообщала «New York Times» от 30 мая 2012 года, и которые проводятся во всех уголках мира, почти всегда направлены против граждан стран третьего мира, а граждане стран третьего мира являются сопутствующими жертвами, которые часто сопровождают внесудебные казни. И это еще не все: какой свободой или безопасностью собственности пользуются граждане страны, которую можно бомбить, вторгаться, морить голодом по суверенному решению Запада и, прежде всего, его ведущей страны, даже не дожидаясь разрешения Совета Безопасности ООН? Как сообщают авторитетные западные органы печати, когда спецслужбы США (или Великобритании, или Франции) берутся за дестабилизацию страны, считающейся мятежной, то первая операция, которую они проводят, заключается в следующем: должностным лицам, не перешедшим на их сторону, грозят передачей в Международный уголовный суд, что может лишить их свободы на всю оставшуюся жизнь. Международный уголовный суд настолько независим от схватки, что, хотя он может проявить жестокость даже к главе государства, подвергшегося нападению и побежденного, он не может расследовать даже действия самых незначительных американских солдат или подрядчиков, какие бы преступления они ни совершили или в которых обвиняются! Двойная юрисдикция является неотъемлемым элементом колониальной традиции, и борьба между колониализмом и неоколониализмом, с одной стороны, и антиколониализмом, с другой, даже если она и приняла новые формы, далека от завершения. Это означает, что даже сегодня борьба с колониализмом и
неоколониализм, марксисты могут продвигать дело негативной свободы, понимаемой в универсалистском смысле (обо всем этом см. Losurdo 2014, гл. II, § 3 и VI, § 3). Невыносимо бесчеловечную природу капиталистического общества в первую очередь определяет не «собственнический» характер его «индивидуализма» (Макферсон) и не приоритет, отдаваемый «свободе» перед «справедливостью» (Бадью), а деспотизм и террор, царившие в колониях (Маркс) или «варварская дискриминация между человеческими существами», о которой говорил Тольятти, опираясь на уроки Маркса и Ленина. Лидер ИКП, ограниченный Андерсоном и многими другими до него рамками восточного марксизма, имел ту заслугу, что отвергал любое противопоставление «свободы» и «справедливости». Конечно, при продвижении того и другого необходимо учитывать объективные условия: даже для классиков либерализма ситуация войны или гражданской войны ставит безопасность выше свободы. Остается верным, что Тольятти (1954/1973-84, т. 5, стр. 869) видит в коммунизме движение, которое, безусловно, борется за «социальные права», но которое в то же время, отвергая «варварскую дискриминацию между человеческими существами», показывает, что оно относится к «правам свободы» гораздо серьезнее, чем либеральная традиция, и именно по этой причине считает их «наследием нашего движения», коммунистического движения. Хочется вздохнуть: ах, если бы Бадью прочитал «Тольятти»!
5. «Превращение власти в любовь», «критическая теория», «объединяющаяся группа», отказ от власти
Разрыв между западным марксизмом и антиколониальной революцией заключается также в отказе от решения проблем, с которыми последняя сталкивается при завоевании власти. И в этом отношении контраст между западным и восточным марксизмом очевиден. Привыкнув к роли оппозиции и критики и в разной степени находясь под влиянием мессианства, первые с подозрением или неодобрением смотрят на власть, которой призваны управлять вторые благодаря победе революции. Именно власть как таковая является объектом обвинения молодого Блоха:
Сами по себе господство и власть являются злом, но им необходимо противостоять с равной силой, почти категорическим императивом, который направляет оружие туда и до тех пор, пока их невозможно устранить иным способом, где и до тех пор, пока дьявольское продолжает яростно противостоять (еще не открытому) амулету чистоты; Только тогда можно будет самым ясным образом освободиться от господства, от «власти», в том числе и от добра, можно будет освободиться от лжи мести и ее справедливости (Блох 1923, с. 318).
Если молодой немецкий философ хотя бы на короткое время задумывался об управлении властью, то другие отшатывались, дезориентировались и пугались именно этой перспективы. Сразу после Октябрьской революции те, кто утверждал ее законность и историческую необходимость, выдвинули аргумент о том, что большевики не могли отказаться от власти, которую они приобрели в ходе борьбы с войной, в результате чего бессмысленная бойня только затянулась. Этот аргумент не произвел никакого впечатления на большинство членов Итальянской социалистической партии: Ленину «пришлось энергично отказаться от власти» (Турати 1919а, стр. 333). Даже в Италии было абсурдно поднимать вопрос о завоевании власти: «Ликвидацию войны должны осуществить те, кто этого хотел. Мы должны воспользоваться несчастьями, которые он нам оставил, для нашей критики, для нашей пропаганды и подготовительной работы» (Турати 1919б, стр. 347).
Тенденция видеть задачу социалистической партии и движения в «критике», а не в борьбе за преобразование политико-социальной реальности (после завоевания власти) наводит на размышления. «Критика» стала тогда ключевым словом «критической теории», позиция которой нашла свою классическую формулировку в безапелляционном начале «Негативной диалектики» Адорно:
