— Фух! Фух! Фух!

— Ну, слава Богу. А то, чмок да чмок.

— Чмок!

* * *

— Деда, здравствуй, родной. Америка, милая, как ты тут? Как же я по вам соскучился, пока учился-мучился, — набросился я на Павла, задремавшего под осенним солнышком на своём штатном месте.

— Что? Давно не виделись? А вчера, кто истерику закатывал? — нехотя поинтересовался дед. — Ой, скучно. Ой, неинтересно.

— Ты не заговаривайся. Я же только что из дальнего похода, — начал я ответное пикирование. — Вернее, сегодня ночью явился из района бедово-посреднических действий. Mission complete. Trouble is over. Как есть, over.

— Кто из нас заговаривается? Мишин. Траблиз. Ты по-каковски лопочешь? По аглицки? — прищурился Павел, а я решительно не понял, о чём он.

— Дед, я с тобой по-русски говорю, а тебе, как всегда, какая-то ерунда слышится.

— Сходи в сарай. Там тебе и твоей команде подарок от Угодника. А потом и к нему самому. Он хотел с тобой о чём-то по-русски погуторить, — отбрил мои восторги и пикирования дед, и снова взялся за извечное созерцание синих далей.

— Ну-ну, — вырвалось у меня от смешанных чувств обиды и разочарования.

«Как-то всё не по-людски. Так настоящих героев не встречают. Я же, вроде, только что прибыл из… От… А откуда я прибыл? — задумался я по пути в сарай. — Из Кристалии или из Ливадии? Или из какого-нибудь безымянного мира? А, может, я, вообще, никуда не мотался?.. И грязнулею остался? Я же только что из похода по…»

— Здоров ли, племянничек? — услышал за спиной бодрый голос Угодника и мигом обернулся.

Дядька вышел из дедовой хаты и, стоя на пороге, окликнул меня, когда я уже собирался входить в сарай.

— Здоровьем здоров, а вот миром не очень. Или головой, — признался я Николаю.

— Как это? Ты что, только-только с удочки сорвался? Ну-ка дай я на тебя поглазею. Диагноз вмиг поставлю, — сказал Угодник и поспешил ко мне прямо босиком, позабыв и про дедовы тапочки, и про свои шнурованные сапоги.

— С какой ещё удочки? — процедил я недовольно, а Николай уже вовсю всматривался в мои бессовестные глаза. — Только без амнезии. Без стирания воспоминаний.

— Не бойся. Ты в полном порядке, — довольным голосом доложил Угодник, когда перестал пугать гипнотическим взглядом.

— Я-то в норме. А вот мир наш с ума сошёл. Ей Богу. Пока я там… Он тут мне и соседок, и одноклассниц с одноклассниками развёл, как тех тараканов. Причём, я их всех откуда-то знаю. Хотя, уверен на все hundredper cents, что их до моей expedition здесь не было, — начал я жалобы о наболевшем.

— Так-так-так, — удивился чему-то Николай. — И давно… Ах, да. Сегодня утром проснулся, и тебе показалось, что вокруг всё не так? Что-то изменилось со вчерашнего дня?

— С какого вчерашнего? Я же в Кристалии не меньше десяти дней был. И в Ливадии. И в мирах нашего круга. И не только нашего…

— Что-то ты путаешь, — ещё сильнее огорчился Угодник. — Я же сам тебя вчера видел. Разговаривал с тобой. Почти всё было в норме. А прибыл ты в тот же день, когда обе беды победил. Следом за мной прибыл.

— Impossible! — возразил я, и сам опешил от незнакомого иностранного слова. — Это я сейчас на голландском, что ли?

— На английском. Слово означает «невозможно» или «не может быть».

— Я и говорю, что невозможно. Не может такого посибла быть. Я ещё вчера там был. Закубанье до ума доводил. Причём, в двух мирах одновременно, — разгорячился я с новой силой.

— Ты, вообще, знаешь, как удочка работает? Ведь тебя сначала вернули домой. Неделю тут смурной бродил, а потом твоё величество заметнули обратно во второй круг. Назад во времени. Вспять. Ты ничегошеньки не почувствовал.

А как эту самую неделю взрослым отработал, так тебя в то же самое время обратно вернули. Вроде как, не было этой недели. Вот от этого всего в твоей голове сейчас путаница, — объяснил Угодник всё, как понимал сам.

— Ерунда. Причём, полная. Я же всё помню. Никуда меня не возвращали. А, главное, девчонок вокруг и в помине не было. Мы, мальчишки, всей улицей этим обстоятельством, знаешь, как гордились. Ни у кого из нас ни сестёр, ни соседок отродясь не бывало. От Советской Армии и до Ковтюха – ни одной. На остальных улицах, которые пересекаются, были, но на нашей – ни души.

— А вот это я и себе не могу объяснить. Но ты же говоришь, что всех этих девчонок знаешь, — с надеждой напомнил Николай.

— Говорю. Знаю всех поимённо, но не помню, чтобы они здесь водились. Ещё и в таких несметных количествах.

— Ты о ком? Может, я тоже кого-нибудь знаю? — попросил уточнить Угодник.

— Маринку знаешь, что на заднем плане… На нашем отрезанном огороде обитает?

— Нет.

— Таньку, которая Петькина сестра? Деда Кацубы внучка?

— Знаю. Но она…

— Теперь опять у деда живёт. А в их мазанке снова-здорова обитают квартиранты Копытцы. Представляешь? А в соседнем дворе, у бабы Дуси, целых пятеро завелось. И Машуня. И Валька с Наташкой. И это только внучки. А во второй их хате, что слева, живут квартиранты с дочками Ольгой и Эллой. Жуть, — разошёлся я с доказательствами и позабыл, что Николай тоже пытался вместе со мной думать о нашествии соседок.

— То, что у соседки есть внучки, я знал. Но то, что они теперь здесь живут, нет. Где же они помещаются, если ещё и квартиранты у них имеются? В тесноте, да не в обиде? Так получается?

— Как это, не в обиде? Ещё как, в обиде, — взбунтовался я. — Не было такого в нашем мире. Чересчур это. Так не должно быть.

— Успокойся. Лучше расскажи, что и как ты помнишь? Всё, что с тобою и мною было, выкладывай. А я тебе расскажу, как с моей колокольни виделось. Разберёмся помаленьку. Особенно меня беспокоит, что ты на иностранном языке лопочешь, а сам этого даже не осознаёшь.

— Во бу хой шо Хань-юй. Во хой шо Э-юй. И всё.

— Так. Китайского нам только не хватало, — замахал Угодник руками.

— Какого ещё китайского? Я же, наоборот, только что сказал, что китайской грамоты ни в зуб ногой.

— Посчитай-ка до десяти. На своём, на китайском, — потребовал дядька.

— Ич, ни, сан, ши, го…

— Это японский. А я просил по-китайски.

— И, ар, сань, сы, у, лю…

— Кошмар, — вырвалось у Николая.

— А на голландском: one, two, three…

— Это не голландский, а английский. А еще, какие знаешь? — нервно перебил Угодник.

— Да ничегошеньки я не знаю. И учил всё по одному уроку, не больше. А вот, где и когда это было, не помню. Вроде, в школе. В нашей, но только белой и двадцатиэтажной. Я там ещё Маршака какого-то читал. И совсем не того, который стишки писал. У моего что-то с элементарными частицами связано. С проблемами физики. С хиральностью и инвариантностью, с изоспинами и лагранжианами. Вот где кошмар, — припомнил я всё, чем с самого утра была забита головушка, и от чего меня смогли отвлечь лишь невесть откуда материализовавшиеся соседки.

— Нужно срочно что-то делать. Как-то тебя успокоить, — задумался вслух Николай.

— На гипноз и стирание памяти не согласен. И так не знаю, откуда я… Девчонки эти завелись. Со своей памятью как-нибудь сам разберусь. Мне уже давненько о чужих приключениях сны снятся. И о Кармалии, и про Скефия. Я даже разок Стихией во сне был. А, может, не разок.

— Неужели? — поразился дядька. — Павлу только ни-ни.

— Ему и дела до меня нет.

— Ладно. Я снова в командировку. Попробую всё узнать. Смотаюсь к твоей подружке зеленоглазке.

— К тётке-красотке? Сейчас она для меня девчушка. Ну, пока ещё третий глаз не проснулся.

— Сейчас не до шуточек. Сходи в сарай. Я тебе там… Всем вам подарок купил. За первую победу над бедой, — торжественно выговорил Угодник и ушёл в дедову хату, оставив меня озадаченно почёсывать затылок.

«Что за каша в моей голове? Всё, что не было, помню и знаю. А то, что было – ни в одном глазу. Так же не бывает», — задумался я, стоя в сарае, и не сразу отыскал глазами подарок Николая.

— Глобус! Огромный глобус! Можно начинать дальние путешествия, — раскричался я, словно безумный ребёнок, коим, в сущности, являлся.