Прямо на дедовом почтовом комоде возвышался невиданный новёхонький глобус. Не простой школьный шарик с подставкой, кое-как оклеенный цветными картами мира, а его исполинский брат. Как минимум, в три раза крупнее и, скорее всего, значительно дороже.

Надписи океанов и материков, государств и их столиц, рек и озёр, и других многочисленных географических объектов, были на английском языке. Тяжёлая резная бронзовая подставка, с такой же массивной дугой от полюса до полюса, обрамляли всё пёстрое великолепие модели земного шара. Модели моего мира.

— Фантастика, — только и смог я выговорить, когда осторожно взял в руки этот восхитительный и бесценный подарок.

«В такое сокровище булавками не потыкаешь. Рука не поднимется. А нам рабочий инструмент нужен, — засомневался я в подобных излишествах. — Как же быть? И во сне видел не такой. Тоже крупный, но другой. Не этот. Тот был утыкан булавками, словно ёжик. А мы тогда собирались…»

— Ёшеньки! Мои же бойцы, ни ухом, ни рылом о мировых возможностях, — вскрикнул я от неожиданного озарения и чуть не выронил «Адмирала».

Почему именно так окрестил это иноземное чудо, сразу не осознал. Только когда внимательнее изучил модель мира от Британского Королевского Адмиралтейства, удостоверился в своей правоте и уже вполне официально познакомился с глобусом Адмиралом.

— Уважаемый Адмирал. Я Александр из мира Скефий. Я СК-РО-АР… Кто-кто я? Какая-то ерунда в голову… Короче. Позвольте представиться. Я Александр из мира первого круга. Из Скефия. Таких миров ещё видимо-невидимо. А вы к нам, из какого прибыли? Из нашего, только из английского?

Вместо Адмирала со мной «заговорил», дунув теплом в лицо, мой разлюбезный мир.

— Помяни… Мир, и вот он. Хочешь поговорить? — обратился я к Дедморозычу после того, как осторожно поставил подарок на его штатное место – на комод.

— Фух! — подтвердил любитель бантиков и снежков.

— Про несоответствия вчерашнего и сегодняшнего дня я с тобой потом как-нибудь пообщаюсь, когда сам всё обмозгую, а сейчас… О будущем можем, как люди, пообщаться? «Душевным» методом?

— Фух! — согласился Скефий.

— Позволишь моим сотоварищам о ваших чудесах рассказать? Которые ты, и твои братья готовы нам выказать для нашего полного удовольствия, а для вашего развесёлого уравнивания.

— Фух!

— Дирижабль, или что похлеще, сотворить сможешь?

— Фух!

— А братья твои?

— Фух!

— И всем близнецам такое можно будет спрашивать у миров? Недоразумений не будет? Из-за того, что они именуют их неправильными номерами?

— Фух! Чмок!

— И никто из них не начнёт капризничать? А то наобещаю всякого, а потом опозорюсь.

— Фух, чмок!

— Татисий? — мелькнула в голове догадка о привередливом соседе одиннадцатого розлива.

— Фух, чмок!

— Ко мне одному может…

— Фух!

— Я его и просить не стану. Я всё в каком-нибудь Далании продемон…

— Чмок!

— Хочешь сам всё показать? Готов помочь с моими морскими рассказами о втором круге, о бедах? А если переборщу с красноречием, привру или приукрашу? — засомневался я в серьёзности такого мирного предложения и соглашения.

— Фу-у-ух! Чмок!

— Непонятно, но, в крайнем случае, все посмеются.

Я согласился со Скефием на неведомый эксперимент с моим повествованием о новых «открытиях» мировых возможностей с их одновременной демонстрацией, но попросил время на обдумывание и организацию внеочередного собрания или, скорее, дальнего культпохода со всеми братьями-посредниками.

Когда вывалился из сарая обратно во двор, Угодник уже укатил на Давидовиче куда-то в сторону Фортштадта к Стихиюшке в гости, а дед всё ещё равнодушно взирал на мир, окружавший его деревянную Америку.

— Дремлешь? — как можно равнодушнее, спросил я у Павла.

— Давеча в паратуньке так напарился, что сегодня никаких сил нет.

— В парной? — поправил я деда.

— В природной парной. В горячем источнике. В вулкане. Ну, почти.

— Как это, в вулкане?

— Как-нибудь покажу, — пообещал дед и продолжил остужать своё, разогретое жерлом вулкана и осенним солнышком, стариковское тело.

— Ну-ну, — снова вырвалось у меня от спутанных чувств восторга и восхищения вулканическим дедом, на удивление сговорчивым и словоохотливым миром, самим собой, способным всё это пережить и, если не осмыслить, то хотя бы принять всё так, как оно есть.

«Я теперь тоже никакими рамками, условностями или правилами не ограничен. Вулкан? Пожалуйста. Горячий источник? Нате вам. Сверхзвуковой перелёт? Ракету? Получите и распишитесь. Лишь бы не баловство. Лишь бы для дела, — рассуждал я по дороге домой, позабыв попрощаться с неиспорченным дедом, так и не ставшим по капризу моего мира бабой Нюрой. — Правда, дел никаких пока нет, но зато есть необходимость освоить навыки общения с мирами и их безраздельными, ничем не ограниченными возможностями. А ради такого наши миры и сами готовы подурачиться вместе с нами, оболтусами. Вот, оказывается, какие интересные времена наступают. Ни в сказке сказать, ни пером расписать».

Глава 7. Божественный ликбез

Вечер возвращения из взрослой жизни обратно в детство был длинным и беспокойным. Был продолжением бесконечного и полного важных и не очень событий дня, с его неожиданными и волнующими открытиями, откровениями взрослых и ровесников, моими собственными многообещающими раздумьями и планами на ближайшее будущее.

Сначала мама пристала с расспросами, откуда, интересно, у её сыночка взялся на шее деревянный крестик из самого Иерусалима, на что пришлось сперва с три короба наврать, а потом просить помощь Скефия с временным затмением материнского внимания к бесценному дару Стихии. Следом и остальное закружилось-завертелось. Всё в голове смешалось в гремучую смесь из уже свершившегося и только планируемого на ближайшее будущее.

Что и как повторить на бис в своём мире из всего того, чем было насыщено приключение во втором круге, а что придумать новое и непредсказуемое для обучения братьев, волновало и будоражило неуёмное воображение, не давая успокоиться и уснуть. Я ворочался, вздыхал, сопел и дёргал всеми частями тела. А тут ещё какие-то не в меру упитанные кошки устроили на крыше дома мировую войну и бились смертным боем с мяуканьем, рычанием, скрежетом когтей по шиферу, и прочей шумной вознёй.

Может быть, всё это мне показалось, а, может, так отозвались прошлые беспокойства, или ожидаемые в грядущем. Моя кроватная суета так бы никогда не закончилась, если бы вовремя не вспомнил о пазухе древнего Бога, а точнее, об упражнении для расслабления моего не в меру разгорячившегося разума.

Я отстранился от всех воспоминаний, планов и начал твердить, освоенное упражнение «Сто раз ни о чём не думай». Сначала представил, что уже сплю и вижу во сне только серый мерцавший экран телевизора «Рекорд». Программ он никаких не показывал, и на экране были лишь бесконечные помехи, какие бывают на незадействованных телевидением каналах.

Вообразил эти серые, шипевшие помехи и мысленно выключил голову из розетки. Шипение и мерцание медленно исчезло, и через некоторое время я очутился в непроглядной тьме из вязкого «ничего», в котором отсутствовало совершенно всё. В котором не было ни света, ни тьмы. В котором не было ни мыслей, ни меня самого.

Сколько всё это продолжалось, я не знал, потому что и самого времени вокруг меня тоже не было. Но ни в какую пазуху я так и не попал. Вернее, не попал в ту, которую собирался, которую желал и планировал. То ли что-то неправильно делал с самого начала, то ли не достучался в нужную дверь, то ли не смог до конца отрешиться от всех своих дум.

Как бы там ни было, я снова оказался в очередном мороке, в огромной ракушечной пещере. В очень похожей на пещеру Светика-Пересветика, вот только совершенно необитаемой.

— И зачем я здесь? — сорвалось у меня с языка.

— Сам-то, как думаешь? — спросил меня мой же голос, будто отразившись от круглой бесконечной стены.