Одну такую рожицу с ехидной улыбкой и выбрала душа из всего множества лиц. Выбрала и перенесла с груди себе на лицо. Теперь уже сама начала улыбаться над всеми нами, вмиг оживив этот портрет.

Трёхэтажная душа кивнула Кармалии, подавая знак, что проснулась и готова продолжить службу.

— С Богом, — выдохнула мировая мамка.

Душа взлетела над твердью, снова показавшись мне белой птицей, но крыльями-руками размахивала недолго.

Снова сделавшись плоской и какой-то бесформенной, она начала скручиваться и складываться. Складываться и двигаться, как бесконечная лента Мёбиуса. Сверкать, скручиваться, скользить между собой же, и складываться, складываться, складываться. Складываться пока не стала размером с небольшой арбуз. Сверкавший, переливавшийся, бесконечно двигавшийся сам в себе.

«Вот как ты выглядишь, Душенька. Не пар, не дым, не туман. Бесконечная, светящаяся, двигающаяся живая душа», — подивился я новому открытию.

А душа прицелилась, примерилась, и влетела в лежавшего на тверди Головастика.

* * *

В один миг всё вокруг нас стало прежним и будничным. Небо белым и мутным. Я угловатым и колючим ёжиком. Кармалия мамкой. Правдолюб учителем труда. Миры – мирами-мужиками. Сёстры их тоже стали серьёзными и сосредоточенными. Всё Небытие начало возвращаться в обычное повседневное состояние.

Кармалия подхватила Головастика и понесла на руках, как маленького котёнка. Я засеменил следом, не зная, куда себя деть. Пики Кавказа ожили и начали подниматься из футбольного поля, растопив стеклянную лаву над своими главами, а у школы-стиралки принялись отрастать новые верхние этажи.

Оскариусы высыпали на поле, равномерно разбрасывая коконы с консервированными фибрами. Миры начали расходиться по своим домам или орбитам, а с нами остались лишь Скефий и Талантия.

— Бери ребёнка. И помни мой наказ, — строго сказала Кармалия и отдала Скефию Головастика.

Скефий, получив сувенир, зашептался с сестрой и поторопился исчезнуть.

— Готов вернуться? — обратилась Кармалия ко мне.

— На всё готов, — заявил я, ещё не понимая, о чём спросила мировая мамка.

— Тогда иди ко мне. Занимай своё место поближе к сердцу.

С этими словами Кармалия сорвала с груди часть платья, а может, даже тела. Я увидел такую же живую трепетавшую душу мамки миров. Она тоже переливалась ярким золотым светом и бесконечно двигалась. Точь-в-точь, как человеческая.

— А я своими осколками вас не пораню? Может мне… — начал я колебаться.

— На то ты и дитя родное, чтобы ранить мамку не куда-нибудь, а в самое сердце.

И я, как был остроугольным ёжиком, так и влепился в свою душу. Вернулся почти десять лет спустя. Когда, интересно, я к Александру попал?..

Ах, да. Когда тот показал сыну и мне пару малюсеньких кукишей.

* * *

Когда я выяснил факт подмены самой главной душевной искры, прошло много времени. Именно из-за неё на мою долю выпали такие сногсшибательные приключения, что… ни словами сказать, ни фломастерами нарисовать. Новая искра оказалась пропуском в «командировочную» параллельную галактику Млечный Путь. А вот многоуважаемый Виталий Правдолюб только прикидывался Маркарычем, а сам… Но об этом расскажу, когда наступит время поведать о высшем галактическом начальстве – о всемогущих Архитекторах Вселенной.

Кстати. С некоторыми из них я, будучи в мороке, пытался посмотреть фильм «Кармалия и её традиции». В «Родине» дело было.

На чём я остановился? Ах, да. На возвращении из бедовых миров второго круга. Из моей временной взрослой жизни. Эх…

Глава 6. Пробуждение с перерождением

— Вставай. Школу проспишь. Выходные уже кончились, — нежно разбудила меня мама. — Скоро уже Оля за тобой зайдёт, а ты ещё не умывался.

— Какая ещё Оля? — взбунтовался я спросонья и попытался вспомнить вчерашний день.

— Соседка. Одноклассница, — было мне ответом, от которого подпрыгнул, как ошпаренный.

— Чур меня! — взвизгнул, будто получил звонкую оплеуху за какой-нибудь проступок. — Я же дома. В мужском мире. Никакими одноклассницами никогда на нашей улице не пахло. Или теперь пахнет? Тумана нужно спросить. Или душевный разговор…

В один прыжок долетел до зеркала и уставился в него, не сразу осознав, что на меня глазело девятилетнее, а не взрослое, отражение.

«Я вернулся?.. Может… я давно уже вернулся? Или… Какая тогда Оля? Соседка по парте? А куда Танька делась? И зачем бы этой Оле… Так. Что-то я сам не свой. Или опять в мороке?» — спрашивал я себя и сам себе из зеркала кивал: «Да. Нет. Не знаю. Нет. Не знаю. Нет».

— Значит, душа на месте, а я сплю? — спросил я у зеркала.

— Нет, — покачало головой отражение.

— В чужом мире?

— Нет.

— Скефий шутит?

Не успела душенька хоть как-нибудь кивнуть, как в лицо влетел ком мягкого рыхлого снега.

— Не шутит! — ужаснулся я и отскочил от «разговорчивого» зеркала.

«Это что же с миром случилось? Заболел? Заразился от сестёр девчачьими страданиями? Соседку какую-то завёл, как хомячка. С бантиками, наверное. А красивая она, интересно?.. Какая разница!» — прервал я невесёлые раздумья и поплёлся к рукомойнику.

Завтрак. Школьная форма. Я на пороге. Не просто на пороге, а на пороге новой, совершенно неизвестной, жизни, в которую меня угораздило провалиться.

«Делаю пока всё, как обычно, — решил я, но сразу же усомнился. — А как это, обычно? Я же только с Вадькой в школу ходил, а тут соседка».

— И много у меня соседок? — спросил у мамы, надеясь услышать, что одна-единственная.

— С Маринкой семь, — выстрелила в самую душу мамка.

— Шутишь?

— Это ты сегодня с самого утра шутишь. Он, видите ли, в мужском мире живёт, — возмутилась мама и вытолкала меня на улицу. — Бегом в школу! После с тобой побеседую.

«А вот и соседка. Вот и Оленька. Оленька Сте… Я что, и фамилию её знаю? Стоп. Я же не… Я – не я вовсе. Я сейчас в Кристалии. Я большой и толстый. То есть, взрослый. Я Сашка-Крест. Я кацап и…»

— Здравствуй. Ты идёшь? — донеслось откуда-то издалека, хотя вот она, Оленька, рядышком остановилась.

— Мчим, — еле выдавил я из себя и безвольно пошагал в школу.

— Сейчас все наши соберутся, а потом мчим, — прощебетала о чём-то Стёпа.

«Какое-то прозвище у неё мальчишечье. Ага. А у Ирки – Гриня. У Таньки – Сёма. Почему я всем одноклассницам мужские псевдонимы придумал? Я какой-то женоненавистник? Но они пока не жёны, а простые одноклассницы. Надеюсь, не знают о моих прозвищах-колючках».

— Здоров Серёга. Здравствуй, Вадька. Мишка, Игорь, — начали мы перекидываться утренними приветствиями на углу Туапсинской и моей улицы.

«Пятеро мальчишек и одна Дульсинея Тобосская. Кто? Подружка Дон Кихота? А кто из нас Кихот? Лишь бы не я. Серёжка тут что, у бабушки гостит?.. А Мишка тогда у дедушки? Он же около школы, возле Валерки жил. Игорёк Копытце только в первом классе с нами учился, а сейчас опять появился. А я, интересно, в каком сейчас? В третьем?»

— Фух! — поймал тёплую подсказку Скефия.

«Не подлизывайся. С тобой я позже разберусь».

— Чмок! — получил снежком по маковке.

Никто внимания на мирный снежок не обратил, и наша шестёрка фибр пошагала в школу.

«Надеюсь, она не белая и не двадцатиэтажная… О чём я? Какие фибры? Я что-то знаю, но не помню, что именно и откуда? Или я свихнулся? Или повзрослел? Или, все-таки, это морок?»

— Чмок!

— Хватит уже, — ругнулся я, но снова никто внимания ни на меня, ни на снежок не обратил.

«Сразу же после школы к деду. Сразу же. А если он тоже испортился, и стал Нюркой? Или знает о моих соседках не больше меня. А если Угодника у него нет на постое? И Давидовича?.. Эй! Мир, который Дедморозыч. Давидович тут?»

— Фух!

«А Угодник?»

— Фух!

«Так и высохнуть можно».

— Чмок!

«От Далания весельем заразился?»

— Фух, чмок! Фух, чмок! Фух!

«Вроде как, “Да”. Или: “Скройся с глаз моих”. Или: “Закаляйся”. Или: “Заткнись и иди учись!”»