Юный Рудольф Решке, тот мальчик, который обезглавил куклу-Гитлера, сумел спасти от изнасилования свою мать. Русский, попытавшийся утащить фрау Решке, оказался вовлеченным в борьбу с Рудольфом и его сестрой Кристой. Чем сильнее солдат тянул женщину за руку, тем сильнее цеплялись за ее юбку Рудольф и Криста, крича сквозь слезы: «Мамочка! Мамочка!» Русский сдался.
Некоторые женщины боролись за свою честь так ожесточенно, что советские солдаты просто отправлялись искать более легкую добычу. Йоленту Кох заманил в пустой дом русский солдат, заставивший ее поверить, что там лежит раненый. В доме оказался еще один красноармеец. Он схватил ее и попытался бросить на кровать, но Йолента так сопротивлялась, что они даже рады были отпустить ее.
Одной из ее соседок, женщине по фамилии Шульц, так не повезло. Фрау Шульц изнасиловали под дулом пистолета на глазах ее беспомощного мужа и пятнадцатилетнего сына. Как только русские ушли, обезумевший муж застрелил жену, сына, а потом застрелился сам.
Мать-настоятельница Далемского дома слышала, что одну женщину, мать троих детей, выволокли из дома и насиловали всю ночь. Утром женщину отпустили, а вернувшись, она обнаружила, что ее мать и брат повесили всех троих ее детей-подростков и повесились сами. Фрау Шульц вскрыла себе вены и умерла. Монахини Далемского дома теперь трудились круглосуточно. Дом был полон беженцев и жертв разгула русских. Один из солдат, пытавшийся изнасиловать повариху, украинку Лену, так рассвирепел, когда вмешалась мать-настоятельница Кунегундес, что вытащил пистолет и выстрелил в нее. К счастью, он был так пьян, что промахнулся. Другие солдаты вошли в родильное отделение и, несмотря на сопротивление монахинь, насиловали беременных и только что родивших женщин. «Бедняжки кричали весь день и всю ночь», — вспоминала одна из монахинь. Мать-настоятельница Кунегундес знала, что в число жертв насилия попадали и семидесятилетние женщины, и маленькие девочки десяти — двенадцати лет. Она ничем не могла помочь, но она собрала вместе монахинь и других женщин, находившихся в здании, передала им слова отца Хаппиха и добавила от себя: «Есть еще кое-что, и это — помощь Господа нашего. Несмотря ни на что, Он поставил здесь святого Михаила. Не бойтесь». Другого утешения мать-настоятельница не могла им предложить.
В Вильмерсдорфе Карлу Вибергу и его шефу, Хеннингсу Иессен-Шмидту, удалось доказать русским, что они действительно шпионы союзников. Виберг как раз разговаривал перед своим домом с одним русским полковником, когда другой офицер попытался изнасиловать в подвале его невесту Инге. Услышав ее вопли, Виберг ворвался в дом; соседи крикнули, что мужчина втащил девушку в другую комнату и запер дверь. Виберг и русский полковник взломали дверь. Офицер был раздет, одежда Инге разорвана. Полковник схватил офицера и с криками «Американцы! Американцы!» вывел на улицу, безжалостно избивая пистолетом. Затем он поставил офицера у стены, чтобы расстрелять. Виберг бросился между ними, умоляя полковника спасти младшему офицеру жизнь. «Нельзя расстрелять человека просто так», — сказал он. В конце концов полковник смягчился, и офицера арестовали.
* * *
Пожалуй, самой злой шуткой судьбы за все это время грабежей и насилия оказалось изнасилование в деревне Прирос сразу за южной окраиной Берлина. Авангард войск Конева обошел деревню стороной, и некоторое время там было тихо. А когда появились русские солдаты, то они обнаружили двух женщин, живущих в деревянном упаковочном ящике. Эльзе Клопч и Хильдегард Радуш, «мужчина в доме», умирали от голода в ожидании этого момента. Всю свою жизнь Хильдегард посвятила воплощению в жизнь идей марксизма; появление русских означало осуществление ее мечты. Когда советские войска вошли в деревню, одним из первых их действий было жестокое изнасилование коммунистки Хильдегард Радуш[63].
Русские стали совершенно необузданными. Пьяные и готовые в любой момент выхватить оружие красноармейцы разгромили склады международного Красного Креста в Бабельсберге близ Потсдама, где работали британские военнопленные, и уничтожили тысячи посылок с лекарствами и диетическими продуктами для больных солдат. «Они явились, — вспоминает капрал Джон Ахерн, — вошли в один из подвалов, увидели огромные груды посылок и просто расстреляли их из автоматов. Это было невероятно».
Рядом со складами находились здания киностудий. Александер Кораб, иностранный студент, видел, как сотни пьяных солдат вломились в костюмерную и вышли на улицы в «самых разных фантастических одеждах от испанских камзолов с белыми кружевными воротниками до наполеоновских мундиров и треуголок и юбок на кринолинах. Они начали танцевать на улицах под аккомпанемент аккордеонов и стрелять в воздух — а в это время еще бушевали бои». Тысячи красноармейцев никогда прежде не бывали в большом городе. Они выкручивали электрические лампочки и тщательно паковали их, чтобы отвезти домой. Им казалось, что лампочки могут светиться в любых условиях. Водопроводные краны выдирали из стен по той же причине. Многие понятия не имели, зачем нужны ванные комнаты; в унитазах иногда мыли и чистили картошку, но применения всему оснащению ванных комнат найти не могли. Поэтому тысячи ванн просто выбрасывали в окна. Поскольку солдаты не знали, для чего предназначены ванные комнаты, они повсюду оставляли экскременты и лужи мочи. Некоторые из русских пытались вести себя цивилизованно: Герд Бухвальд обнаружил «около дюжины стеклянных банок, которые его жена использовала для консервирования, заполненных мочой. Стеклянные крышки были аккуратно завинчены».
На химическом заводе Шеринга в Шарлоттенбурге доктор Георг Хеннеберг перепугался до смерти, обнаружив, что русские ворвались в его лаборатории и перебрасываются яйцами, зараженными тифозными бактериями. Обезумевший Хеннеберг в конце концов нашел русского полковника, который приказал солдатам покинуть здание и запер его.
Посреди этих бессмысленных грабежей и жестокостей все еще полыхало сражение, а в центре его затаился бункер фюрера, почти забытый измученными защитниками и жителями города. Жизнь в бункере стала бесцельной, нереальной. «Те, кто остался, — вспоминала секретарша Гитлера Гертруд Юнге, — все ждали какого-то решения, но ничего не происходило. На столах были расстелены карты, все двери были распахнуты, никто больше не спал, никто не знал ни числа, ни времени. Гитлер не выносил одиночества; он бродил по маленьким помещениям и разговаривал со всеми оставшимися. Он говорил о своей неминуемой смерти, о приближающемся конце.
Тем временем в бункер переехал Геббельс с семьей, и его дети играли и пели песенки «дяде Адольфу». Казалось, никто не сомневался в том, что Гитлер намерен совершить самоубийство; он часто говорил об этом. Все также не сомневались, что и Магда с Йозефом Геббельс планируют покончить с собственными жизнями и жизнями своих шестерых детей: Хельги, Хольде, Хильде, Хайде, Хедды и Хельмута. Не знали об этом только сами дети. Они говорили официанту Эрвину Якубеку, что улетят из Берлина далеко-далеко. Хельга, старшая, сказала: «Нам сделают укол, чтобы нас не тошнило в самолете». Фрау Геббельс, у которой разболелся зуб, послала за доктором Хельмутом Кунцем, дантистом, работавшим в большом госпитале-бункере под канцелярией. После того как Кунц вырвал зуб, фрау Геббельс сказала: «Дети не должны попасть в руки русских живыми. Если случится самое страшное и мы не сможем выбраться, вы мне поможете».
Ева Браун, услышав, что Кунц вырвал зуб Магде, спросила, не сможет ли он и ей помочь с ее зубами, но, вдруг опомнившись, произнесла: «О, я совсем забыла. Какой в этом смысл? Через несколько часов все закончится!» Ева собиралась принять яд. Она достала капсулу с цианидом и сказала: «Это так просто. Нужно просто раскусить ее, и все будет кончено». Доктор Людвиг Штумпфеггер, один из врачей Гитлера, присутствовавший при этом, спросил: «Но откуда вы знаете, что все получится? Откуда вы знаете, что в капсуле есть яд?»
