Примирение капитана с помощником заслуживало того, чтобы вся команда отпраздновала это событие пьянкой.

Открыли бочонок с ромом, и скоро рядовые матросы были в таком же бессознательном состоянии, как и старшие по команде.

Если сложить всё вместе, для детей это был один из неприятнейших дней во всей их жизни.

Когда рассвело, вся команда была еще мало на что пригодна, и брошенный в небрежении корабль двигался в неопределенном направлении. Йонсен, все еще нетвердо державшийся на ногах, с больной головой и духом, достойным Наполеона, но смутным, вышел на палубу и стал озираться кругом. Солнце взошло и сияло, как прожектор, но, кроме него, смотреть в округе было не на что. Ни клочка суши, куда ни глянь, а море и небо представали чем-то неопределенно-слитным, неким вместилищем, идеально подходящим для того, чтобы покоить обоюдную нераздельную твердь. И не прежде, чем Йонсен много раз вновь и вновь огляделся вокруг, он осознал, что видит корабль, причем в точке, которая, судя по всему, должна была принадлежать небу, но не на очень большом расстоянии.

В течение какого-то, пусть недолгого, времени он никак не мог вспомнить, что же положено делать пиратскому капитану, завидев парус, и у него не было никакого настроения напрягать свой мозг, чтобы постараться это вспомнить. Но спустя время воспоминание пришло само — следовало отправиться в погоню.

— В погоню! — приказ его торжественно прозвучал в утреннем воздухе, а потом он спустился вниз и поднял помощника, а тот поднял команду.

Ни у кого не было ни малейшего понятия, где они находятся и что это было за судно, которое они наметили себе добычей, но в тот момент все подобные соображения были слишком для них мудреными. Когда солнце несколько отделилось от своего отражения, поднялся бриз, паруса кое-как были поставлены по ветру, и погоня, как и положено, началась.

Через час или два, когда воздух стал прозрачнее, выяснилось, что их жертва — торговый бриг, не слишком тяжело груженный и с хорошим ходом; шел он, действительно, так ходко, что они, толком не приведя себя в порядок, еле могли за ним угнаться. Йонсен стремительно шаркал туда-сюда по палубе, как челнок, тянущий уток взад и вперед сквозь ряднину корабельной суеты. Он был очень доволен собой, страшно взволнован и тщился сочинить какую-нибудь хитроумную схему захвата. Погоня продолжалась, но миновал полдень, а расстояние между двумя судами едва-едва (если вообще) сократилось. Йонсен, однако, был слишком полон надежд, чтобы отдать себе в этом отчет.

Есть такая уловка у пиратов, когда, гонясь за кораблем, они тащат за собой на буксире запасную стеньгу или какой-то другой громоздкий предмет. Он исполняет роль плавучего якоря или тормоза, и преследуемый, видя, что они идут на всех парусах и явно выбиваются из сил, недооценивает их скоростные возможности. А потом, когда спускается ночь, пираты втаскивают этот брус на борт, быстро догоняют второй корабль и застают его врасплох.

Было несколько причин, почему эта уловка не годилась в данном случае. Во-первых, и это наиболее очевидно, было сомнительно, способны ли они, в их нынешнем состоянии, догнать бриг вообще, даже если совсем не рассматривать возможность такого гандикапа. Во-вторых, бриг не выказывал никаких признаков тревоги. Он продолжал плыть обычным ходом, в мирном неведении той чести, какую они ему оказывали.

Однако капитан Йонсен был человек очень и очень хитроумный. После полудня он приказал взять запасной брус на буксир за кормой, как я и описал. В результате шхуна сдала свои позиции, и, когда спустилась ночь, они были, по меньшей мере, мили на две дальше от брига, чем на рассвете. Когда стемнело, брус, разумеется, втащили на борт и приготовились к последнему акту. Они следовали за бригом по компасу в часы кромешной тьмы, совершенно его не видя. Когда же настало утро, вся команда столпилась у леера в ожидании.

Но бриг исчез. Море было голым, как яйцо.

Если они уже и раньше потерялись, то теперь потерялись вдвойне. Йонсен понятия не имел, в какой точке пространства протяженностью миль в двести он находится; и, всегда пренебрегая секстантом, но имея неискоренимую привычку к счислению пути, он теперь не располагал средствами, чтобы это выяснить. При всем при том это его не слишком беспокоило, потому что рано или поздно, но должно было случиться одно из двух: либо ему на глаза попадется какой-нибудь известный ему клочок суши, либо он захватит какой-нибудь корабль, где осведомлены лучше, чем он сам. А тем временем, поскольку никакого конкретного пункта назначения у него не было, ему было все едино, что одна часть моря, что другая.

Участок, где он заблудился, однако, со всей очевидностью был вне основных путей судовождения; проходили дни и недели, а и близко не было даже такой возможности захвата, как в случае с бригом.

Но капитан Йонсен не сожалел о том, что на какое-то время оказался не на виду у публики. Перед тем как он покинул Санта-Люсию, до него дошли новости о том, что “Клоринда” зашла в Гавану, и о той фантастической истории, которую рассказывал Марпол. “Двенадцать замаскированных пушечных портов” страшно его позабавили, поскольку у него вообще не было артиллерии, но, когда он услышал, что Марпол обвинил его в убийстве детей — Марпол, этот подлец из подлецов, недостойный ни малейшего уважения, — его ярость прорвалась в одной из этих его внезапных вспышек. Потому что это было невообразимо — в течение тех нескольких первых дней, — чтобы он коснулся даже волоса на голове у кого- нибудь из детей, чтобы он даже слово сказал им поперек. Они ведь все еще представлялись ему тогда чем-то нездешне-непорочным, а еще чем-то вроде новой игрушки; и не раньше, чем исчезла их застенчивость, начал он совершенно искренне жалеть, что провалилась его попытка не брать их с собой, а оставить с женой начальника магистратуры.

VI

1

Недели проходили в бесцельных блужданиях. Для детей время шло, как во сне: ничего не происходило, каждый дюйм шхуны был теперь им так же знаком, как “Клоринда” или Ферндейл; они угомонились, успокоились и просто потихоньку росли, как это было с ними в Ферндейле и как это было бы и на “Клоринде”, окажись у них там побольше времени.

А потом с Эмили произошла очень важная вещь. Она вдруг осознала, кто она такая.

Трудно объяснить, по какой причине это не случилось с ней пятью годами раньше или не могло бы случиться еще через пять лет, и совсем невозможно — почему это пришло к ней именно в тот день.

Она играла в дом в закутке на самом носу, за брашпилем (на который она повесила буксирный гак в качестве дверного молотка), а потом ей это надоело, и она прогулялась просто так, без всякой цели, до кормы, смутно размышляя о каких-то пчелках и о королеве фей, и вдруг ее осенило, что она — это она.

Она остановилась как вкопанная и стала всю себя внимательно рассматривать — насколько она сама попадала в поле своего зрения. Видно ей было немного, в общем-то лишь перед ее платья, и то не полностью, еще руки — она подняла их для тщательного осмотра, но этого ей было достаточно, чтобы составить примерное представление о маленьком теле, которое, как она вдруг поняла, было ее.

Она стала смеяться, и даже как-то злорадно. “Ну и ну, — приблизительно так она думала, — надо же, именно ты взяла и вот так попалась! И никуда теперь от этого не деться, и еще очень долго так и будет: ты должна еще сколько-то пробыть ребенком, а потом вырасти, а потом состариться, и только потом сможешь избавиться от этого дурацкого наряда”.

Полная решимости не позволить ничему помешать ей в этот важнейший момент, она стала взбираться по выбленкам своим привычным путем на свою любимую площадку на вершине мачты. И каждый раз, как она, совершая это простейшее действие, двигала рукой или ногой, ее вновь и вновь пронизывало изумление, что они так легко ей подчиняются. Память, конечно, говорила ей, что они и раньше всегда так делали, но раньше ей и в голову не приходило, насколько это поразительно.