Нет, он не покрывался пятнами, не бился в конвульсиях, не исходил пеной у рта. Он просто панически боялся, будто в голове щелкало что-то, как у пса, которого каждый раз били током при виде вора в черной маске. Чистый рефлекс. Многим из таких, как Дэвид, удавалось побороть этот страх, особенно в отношении алкоголя. Большинство тренировалось намеренно, и некоторые обнаруживали в себе талант, преодолевавший любые генетические вмешательства. Нужно было только закрыть глаза и ждать, как огненная жидкость булькнет в желудок. Наверное, это сделать было проще всего. Дэвид сам убедился в этом, когда парочку раз напивался вусмерть. Терпкий виски кусал его изнутри, но совсем недолго и совсем не так, как это сделала бы собака или змея. Янтарная жидкость согревала грудь и приятно пощипывала нутро, а когда окончательно уходил страх, ему становилось хорошо.

Но дым… это был настоящий ужас. Он не булькал внутри, забавно ударяясь о стенки желудка, если потрясти животом. Он запечатывал легкие, не давая пробиться воздуху и душил.

— И все же… недавно — это когда? Уточните, — настаивал доктор. — Мне нужно понять, связаны ли они с Полетом Миражей.

— Нет, док, это началось до… — Дэвид осекся, — …до «полетных» снов. Если честно, не знаю, какие сны ужасней, в которых задыхаешься, или в которых хочешь остаться навсегда…

— А вам снится еще что-то, кроме дыма?

Кроме дыма ему снилось еще кое-что. Темнота. Такая густая, что в ней можно было увязнуть и потонуть. Порою казалось, что она заливает глаза, легкие и рот не слабее дыма, но, когда он начинал двигаться в ней, болтать руками и ногами и потом бежал, бежал чтобы найти выход из сна, она расступалась. Ускользала из-под пальцев, будто боялась, что он ударит ее, а потом все равно смыкалась за спиной и становилась еще гуще, и Дэвид понимал, что это ловушка. Она просто заманивает его, чтобы он быстрее бежал и сильнее терялся. Тогда-то его и настигнет дым.

В темноте и дыму сновали черные тени. Он бы не заметил их в этой кромешной темени, но они научились танцевать вместе с дымом и называть свои имена. Сначала Дэвид не мог разобрать их шёпота, но потом услышать отчётливое «Маркус» и «Грегори» и решил, что их так зовут. Еще были «Виджен» и два «Брэда» и еще одна большая тень, имени которой он не знал. Она так и не назвала себя, только мычала что-то и извивалась, вплетаясь своим танцем прямо в дым. В справочнике он нашел, что это именно имена, хоть и очень старые. У всех теней они были, в этом не было сомнений. Особенно у той, огромной, мычащей и очень приставучей тени, которая, по мнению Дэвида, и была источником самого нелюбимого его запаха — табачного. Он никогда не видел, чтобы тени курили, но откуда-то должен был взяться этот дым.

— Это просто сны, док. Они не реальны. Я могу задыхаться, но почти всегда просыпаюсь и сразу глубоко дышу. Только холодно бывает, потому что потею, — Дэвид хотел уйти от ответа, упоминание о доносе в корпорацию его беспокоило. — Когда я открываю глаза, все снова так, как обычно.

Пусть док и говорит, что сохранит врачебную тайну, он все равно может обмануть, как тот кредитор, который оформлял ему жилье. Хотя у Вертиго и глаза добрее, и он не просил ставить подпись под каждой голограммой с мелким шрифтом, но все же. Теперь-то он будет осторожней, это точно.

— Первые сны не представляют опасности, — Вертиго встал из-за стола, пройдясь прямиком к диагносту мозговых импульсов. Дэвид посмотрел на него с двойной опаской. — Не волнуйтесь, это не для вас. Следующий за вами пациент не любит, когда я включаю аппаратуру. Некоторых пугают сны, другие не любят морковку в супе, а кое-кто на дух не переносит, когда начинают пищать нейронные индексаторы. — Вертиго активировал мелкую проволочную сеть, формой похожую на безвкусную панаму. Она засветилась множеством синих огоньков. — О чем это я? Ах, да. Полет Миражей, вторые сны. Они могут изменить первые.

— Что вы имеете ввиду, док?

— Клубы дыма — прежде всего генетическая обусловленность, вложенная в вас программа. Здесь нет ничего предосудительного. Бессознательное воспроизводит страхи, когда ваш мозг в наименьшей активности. Изначально в код генмодов было заложено отвращение к куреву, алкоголю…

— Алкоголя я не боюсь. Мне удалось побороть этот страх. Я храбрый.

— Понимаю.

— Так как вторые сны могут изменить первые?

— Оставить отпечаток… исказить образы, или вовсе с ними слиться. Могут появиться новые детали, новые события, новые страхи… поймите, сейчас ваша нервная система находится в крайне нестабильном состоянии, — послышался противный писк, доктор положил включенную панаму на диагност. — Какую бы неприязнь вы не испытывали к кибернетическим дотациям, ее нужно преодолеть. Пока вы не сделаете операцию, остается риск досрочной парализации. Нервная система очень сложная область. Это не руки и ноги, которые с легкостью заменяются, подогнав одно к другому. Операцию нужно сделать по крайней необходимости, а не для развлечения, как делают некоторые, вставляя себе новые глаза. Далеко видеть хорошо, только чем плохи свои глаза, если они здоровые? Или печень…

— Печень? — оживился Дэвид. — Вы сказали печень?

— Именно. Некоторые вставляют себе новую печень, чтобы есть и пить без опаски. Сколько влезет. А что?

— Ничего… просто несправедливо это как-то.

Печень… Дэвида это заинтересовало. Совсем недавно Гаред, его сослуживец, выиграл у него довольно крупную сумму. Для Дэвида крупную. Соревнования «кто кого перепьет» в тесных стенах казарм были явлением нередким. Они пили и пили, пока один из них не свалился прямо под стол, сдавшись телом, но не уступив духом, и это был Дэвид. Ровно до того случая ему не было равных в преодолении своих страхов, а тут, совершенно неожиданно, он проиграл. За несколько недель до поединка Гаред лежал в госпитале и вернулся оттуда сильно воодушевленным. У Дэвида закрались подозрения, что неспроста. Может, он сделал операцию по улучшению печени, там, в госпитале? Может, его победа была обманом? Сильная печень поможет своему хозяину перепить любого. Эдак можно кого угодно одурачить. Так нельзя. Это нечестно. Если это правда, Дэвид мог потребовать обратно свои деньги. Сказать, что победа была подстроена. Только он опасался этого делать, руки у Гареда тоже были сильные.

— Аа… хмм… док, — замялся Дэвид. — Мне можно делать то, что я делал раньше?

— Что вы имеете ввиду?

— Пить… разное…

— Ооо… это деликатный вопрос, — Вертиго прошелся сморщенной рукой по блестящей лысине. — К сожалению, алкоголь плохо влияет на нервную функциональность. Запрещены любые стимуляторы и психотропы. Как вы знаете, алкоголь тоже относится к ним.

— Нет, я не знал.

— Понимаю.

— Так что, совсем нельзя?

— Почему же? Иногда требуется что-то, что поддержит наш дух. Если знать меру, пользы будет больше, чем вреда. Иногда нужно немного расслабиться… напряжение еще никому не приносило пользы, — на секунду Дэвиду показалось, что добрые глаза доктора стали отчего-то грустными. И он не совсем понял, про кого тот говорит, про него, или про себя? — Если вы выпьете немного, ничего страшного не произойдет. Я никому не скажу, — доктор легонько улыбнулся, — но делайте это в случае крайней необходимости. Только если чувствуете что-то чрезвычайно непреодолимое.

— Что именно, доктор?

— Например, одиночество.

Иногда Дэвид размышлял о том, что такое одиночество. Раньше он не задумывался об этом, потому что не любил думать. Но после Полета Миражей у него просто не осталось выбора. Размышлять об одиночестве оказалось самым простым, хоть и не самым приятным делом.

С тех пор, как распался Марсианский Союз, он редко бывал в казармах, только на сборах или попойках, и чувствовал себя совершенно свободным. Он мог вставать на пять минут позже, а иногда на целых десять, надевать носки разного цвета, если не найдет одинаковых, не чистить зубы каждое утро и не есть кислую капусту, когда не хочется.