«Но тогда ты, скорее всего, уже не проснешься», — тут же подумалось Дэвиду и изгнание Теней из его снов перестало воодушевлять.

— Доброе утро, — послышалось тихое с подоконника. — Солнце встало сорок минут назад. Ты долго спал. Я покушал.

— Солнце снова было сладким?

— Только в начале. Потом пришли облака и интенсивность излучения снизилась на тридцать процентов. Тогда оно стало кислым, как хруст талого льда.

Дэвид продрал глаза и встал. Город крыло солнце нового дня, спутники на орбите экранировали излучение, усиливая его троекратно. По стенам зданий стекало золото, искрясь глянцевыми бликами чешуи. Арсия встречала свой стотысячный рассвет, ну, или двухсоттысячный. Одно время мама считала рассветы Дэвиду, но, когда она умерла он сбился со счету, а потом и вовсе позабыл цифру. Теперь рассветы для него были просто рассветы. Пройдет каких-то шесть часов, и город снова погрузится во тьму.

— Солнце не может быть сладким, а хруст кислым, — Дэвид не знал, стоит ли расстраивать многогранник, но потом решил, что все-таки стоит. — Так и с ума сойти можно, если во вкусах путаться.

— Я не путаюсь, — в голосе разума послышалось недоумение. — Мне вкусно.

— Я говорю про себя, — Дэвид еще не знал, что собрался делать с маленьким разумом, но прежде всего ему бы хотелось его понимать. — У тебя скачаны программы соответствия физическому миру?

— Мне дали знания при рождении. И картинки. Много картинок. Я знаю, как текут водопады и плывут облака по небу. Знаю, как выглядит утка, и изнутри, и снаружи. И как я устроен тоже знаю. Наверное, мои внутренности чем-то похожи на человеческий мозг. Я иногда созерцаю их, когда мне грустно или одиноко.

Грустно или одиноко… Дэвид совсем не был уверен, что под этими словами кроются человеческие ощущения. И кроется что-либо вообще. Но иногда голос многогранника казался ему грустным, особенно тогда, в первый раз, когда он назвал его мамой. По крайней мере, Дэвиду хотелось в это верить. Иначе все было бы слишком сложно, и он перестал бы понимать многогранник, даже не начав.

Солнце заливало подоконник, открывая вид на Арсию с высоты пятнадцатого этажа. Тучи расступились. Небо выглядело чистым и спокойным. Вот бы показать его многограннику, подумал Дэвид, только не был уверен, что он сможет увидеть его. Подробные инструкции по эксплуатации дендровых ядер первого поколения Дэвид так и не нашел. Этому многограннику, наверняка, насчитывалось больше пятидесяти лет, и он был стар, как черепаха. Сколько же времени он провел во тьме? Дэвиду неловко было об этом спрашивать. Воспоминания об одиночестве могли быть неприятны разуму. К тому же, прошла неделя после нападения на «Бельтрес», и он в первый раз появился дома после госпиталя. Это было первое утро, которое они встречали вместе. Все остальное время многогранник находился в сознании и был один. Разум сказал, что он просыпался и кушал. Он верил, что Дэвид вернется, поэтому не засыпал и кушал столько, сколько позволяло ему неуловимое солнце Арсии.

— Сегодня мне нужно идти в штаб, — предупредил Дэвид, натягивая трусы. Он любил спать голым. Не потому, что чувствовал себя комфортнее, скорее, наоборот. В казармах выдавались шорты и футболки с колкими швами, которые мешали спать. На голом теле швов не было, и ничего не кололось, но иногда он замерзал во сне и при пробуждении у него горела кожа. Однако, без одежды он чувствовал себя свободным, особенно когда на него никто не смотрит. — Начальник сказал мне подойти к обеду, у них какое-то новое задание. Половина моих друзей погибло в «Бельтресе». Это не хорошо, особенно если придется знакомиться с новыми.

При воспоминании о погибших товарищах на Дэвида иногда накатывала грусть, но он предпочел умолчать об этом. Разговоров о грусти на сегодня было достаточно. Он собирался покушать вслед за многогранником и продолжить работу.

— Ты опять оставишь меня одного? — с грустью спросил многогранник. По крайней мере, Дэвиду так показалось.

— Работа — это ежедневное занятие. Так хочет мой начальник.

— Это тот не друг, который любит собрания?

— Угу.

— Он снова зовет тебя на собрание?

— Нет. А хотя… может, и да, — Дэвид не был уверен. — Наверное, будут новые знакомства, взамен старых. Старые мне больше нравились, новые мне трудно даются. Долго привыкать. — Дэвид подумал немного. — Хочешь, возьму тебя с собой?

— А можно? — многогранник начал переливаться множеством оттенков, и цвета его граней смешались.

Дэвид знал многогранник чуть больше недели, а виделись они и вовсе пару раз, но новым знакомством это уже нельзя было назвать. Он был маленьким и не стрелял лучше него, а еще не хвастался лишними пунктами, не подначивал его, не имел рта и точно не был способен перепить. Привыкать к такому товарищу было легче всего, особенно если он питается солнцем и ждет тебя. Он мог бы пронести его незаметно, скрыв от остальных. Только если многогранник будет молчать.

— Нельзя говорить при других. Разговаривать можно, только когда мы остаемся наедние, — Дэвид почти оделся, решив не застеливать жесткую аскетичную кровать — еще один признак свободы. — Магилак не любит, когда при нем говорят лишние слова. Тогда он сильно злится. А если он услышит тебя, то придет в ярость.

— Вам нельзя приводить друзей на собрания?

— Не помню, чтобы в правилах значился строгий запрет, если только на очень секретные. Но однажды Фландер притащил в штаб таксу, его мама уехала на море и оставила ему своего питомца. Ее зовут Сосиска. Магилак вышвырнул обоих и решил Фландера премии, — Дэвид улыбнулся. — Глупый Фландер. Человек с настоящими лишними пунктами так бы не поступил. Кстати, как тебя зовут?

— Не знаю.

— Нельзя не знать своего имени.

— Я «Анпейту девятнадцать-двадцать», этом мой серийный номер.

— Номер — не имя, и звучит некрасиво. Мне нужно к тебе как-то обращаться. Особенно если ты забудешься и все-таки заговоришь. Могу и прикрикнуть. Ты только не обижайся. Так надо.

— Хорошо, я не буду обижаться, — ответил Разум. — Ты подаришь мне новое имя?

— Чтобы подарить новое имя, нужное иметь старое, а у тебя его нет. Можно просто назвать, как при рождении. Я могу дать тебе какое-нибудь, или выбери сам. У меня не особо получается придумывать.

Пока многогранник притих, размышляя над своим новым именем, Дэвид почистил зубы и умылся. Он также надел разные носки и натер до блеска ботинки. Сегодня он встал на целых шесть минут и пятнадцать секунд раньше, и мог позволить себе подольше постоять на кухне и не о чем не думать. Потом настанет учтенное время и ему снова придется думать. Он поглощал белково-сбалансированный завтрак из бутылочки, заедая все кусочками вчерашней яичницы. В холодильнике еще валялись недельный виноград и один лимон. Единственное, по чему Дэвид действительно скучал — это казенная еда. Ее не нужно было готовить, и она была бесплатная. Временами даже вкусная.

Пусть многогранник немного повыбирает. Имя все-таки штука важная, оно дается навсегда. До самой смерти. Всяко, у него это получится лучше. Придумывать разное Дэвид не любил и не умел, он с точностью выполнял только приказы. Его так создали, и что-то другое ему было трудно освоить. Он даже свою маленькую квартирку, в которой и развернуться-то было негде оформил под нелюбимую казарму, потому что не знал, как иначе. Серые обои, фикус в углу, жесткая аскетичная кровать на одного человека с колючим коричневым одеялом и белые простыни, пахнущие дезинфекцией — все оставалось на своих местах. Парочка удобных стульев появилась совершенно неожиданно, и то потому, что Дэвид почувствовал в себе протест и непривычную тягу к комфорту.

Унылую картину скрашивали только искристые рассветы и яркие закаты, заливавшие всю комнату светом через огромное окно, почти в половину стены.

— Ты придумал? — спросил Дэвид, вынув лимон из холодильника. Он отрезал ему жопку, а потом еще один ломтик.

— Мне выбирать человеческое имя?

— Не думаю, ты все-таки не человек.